Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

Но если отец согласился на встречу, значит, подготовился.

— Нервничаешь? — тихо спрашивает Марат.

— Нет, — говорю ровно, потому что пытаюсь просчитать, что может пойти не так.

— Врёшь, — тихо и слишком ласково отбивает Туман.

— Не твоё дело.

— Всё, что касается тебя, моё дело, Яна, — он копирует мою интонацию и наконец отталкивается от стены.

Сразу едва заметно морщится. И я замечаю. А внутри всё напрягается, как у кошки перед её котом.

Вчера ночью, когда мы остановились в небольшом доме на окраине, он позволил мне снять с него футболку и поменять повязку.

Синяки на рёбрах стали почти чёрными. Я обрабатывала его разбитые костяшки и пыталась не заплакать. Никогда раньше со мной такого не случалось.

Я могла смотреть на собственную кровь. Видела людей после пыток. Держала руку бойца, пока из него вытекала жизнь. Знала, что такое боль, и давно научилась закрываться от неё.

Но каждое повреждение на теле Марата отзывалось во мне так, будто били меня. Потому что я знала, откуда взялся каждый синяк. Все они появились из-за меня.

Он поймал мой взгляд, притянул к себе и усадил на колени, несмотря на рёбра.

— Даже не думай реветь, — приказал тихо.

— Я не реву, — огрызнулась тогда.

— Конечно. Просто воздух в доме сырой.

— Заткнись, — уже зашипела.

— Есть один проверенный способ, — оскалился Туман и в несколько движений скрутил меня и заткнул рот горячим поцелуем.

Этот ублюдок умудрился сначала вывести меня из себя, потом довести до дрожи, а после заниматься со мной любовью так, будто у него не сломано ничего.

И да, я готова назвать это именно так. Не трахаться. Не снимать напряжение. Заниматься любовью.

Потому что секс не заставляет мужчину прижиматься губами к твоему лбу, когда он думает, что ты уснула. Не заставляет его среди ночи проверять, не замёрзла ли ты. И уж точно не вынуждает шептать:

— Я тебя никому не отдам, ведьма.

Я слышала. Но утром не сказала. Он тоже сделал вид, что ничего не произошло.

— Подойди ближе, — требую сейчас.

— Если хочешь поцеловать, могла сразу...

— Подойди, Марат, — вот теперь прошу.

И видимо, что-то в моём голосе заставляет его прекратить валять дурака. Он становится передо мной. Я осторожно приподнимаю край футболки и проверяю повязку.

— Здесь, на улице? — довольно спрашивает он. — Какая ты у меня развратная.

— Я проверяю рёбра, — фыркаю и закатываю глаза.

— Они на месте, — самоуверенно заявляет Туман.

— Они на месте, — самоуверенно заявляет Туман.

— Откуда тебе знать? Ты голову используешь только для того, чтобы ею есть, — отбиваю я и понимаю, что наши вот такие колкости друг в друга уже становятся привычкой.

Очень приятной и возбуждающей привычкой.

— Ещё я ею думаю, — хмыкает Марат и нежно касается моей щеки.

— Членом ты думаешь.

— Им тоже. Он, кстати, принял несколько важных решений.

— Даже знать не хочу, — отвечаю, но нервный смешок сам срывается с губ.

Знаю я его решения!

— Первое касается сегодняшней ночи.

— Ой, замолчи, озабоченный, — хочу отодвинуться от него, но Марат добавляет то, что заставляет замереть на месте.

— А второе — нашей дальнейшей жизни.

Я опускаю футболку и поднимаю на него взгляд. Вот только Марат смотрит серьёзно. Это настораживает сильнее его шуток.

— Какой ещё дальнейшей жизни? — мне не нравится этот разговор.

— Нашей, — повторяет он так, будто объясняет особенно непонятливому ребёнку.

— У нас нет никакой нашей жизни.

— Есть, — а тон всё тот же невозмутимый, будто мы сейчас не стоим на пороге дома, куда ехали уничтожить всех.

— Туман, ты снова что-то решил за меня? — звучит, как вопрос, вот только таковым не является.

— Да, — его честность обезоруживает.

Всего на секунду, но следом хочется его ударить.

— Отмени, — говорю я серьёзно.

— Нет.

— Я не буду выполнять твои бандитские приказы.

— Будешь.

— Самоуверенный неотёсанный ублюдок.

— Моя нежная девочка, — умиляется он.

— Ещё слово... — но меня перебивает звук вибрации телефона в его кармане.

Мы оба мгновенно меняемся. Исчезает лёгкость.

Я выпрямляюсь, проверяю ствол под курткой. Туман достаёт мобильный, читает сообщение и становится тем самым мужчиной, рядом с которым даже смерть должна сначала спросить разрешения подойти.

— Пока не нам, — произносит он. — Дан просит ждать.

— Что там происходит?

— Если бы нам хотели рассказать, написали бы подробнее.

Я снова смотрю на дом. Мой дом. Хотя своим я его не считала никогда.

За этими стенами осталось детство, которого у меня не было. Анины слёзы. Молчание матери. Отец, который учил нас не жить, а быть полезными. Теперь я вернулась. Но не одна.

Марат становится рядом. Так близко, что его плечо касается моего.

— Не закрывай меня там, — говорю тихо.

— Это не обсуждается, Яна, — и ни малейшего понимания с его стороны, только его слово.

— Это мой отец, — зачем это говорю не знаю, но хочу смотреть ему в глаза.

— Именно поэтому, — всё тем же беспрекословным тоном отвечает Марат.

— Я сама могу...

— Знаю, — перебивает он. — Но тебе больше не нужно всё делать самой.

Простая фраза попадает точно под рёбра. Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел реакцию. Но поздно. Шершавые пальцы касаются моего подбородка и возвращают лицо.

— Яна.

— Что?

— Когда войдём, не геройствуй.

— Сам-то понял, что сказал?

— Я мужчина. Мне можно.

— А мне, значит, нельзя?

— Тебе можно красиво сидеть и восхищаться мной.

— Обязательно. Особенно когда ты свалишься со своими сломанными рёбрами.

— Подхватишь.

— Перешагну.

— Ври дальше, красавица.

Слова выскакивают из нас так быстро, что даже подумать не успеваем, почему мы так общаемся вот уже неделю. Но Марат наклоняется и быстро целует меня.

Без давления. Без привычной попытки подчинить. Просто касается губами и отстраняется. А я не успеваю спрятать то, как сильно мне это нужно.

— И ещё, — произносит Марат.

— Что опять?

— Как только мы выйдем из этого дома, поедем в загс, — так спокойно и уверенно заявляет он, что я действительно перестаю понимать, что происходит.

Я несколько