Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

— Куда?

Туман улыбается. Медленно и нагло. В его излюбленной бандитской, шовинистской манере.

— В загс, ведьма, — повторяет он и склоняется к самому уху. — Поженимся с тобой.

27.

Я всегда считал себя разумным человеком.

Не идеальным. Не законопослушным. И даже не особенно хорошим. Но разумным.

Пускай и достойно держал образ туповатого качка.

Но потом в мой номер ввалилась Яна Мамонтова, всадила мне каблук в плечо, разбила мобилу, притащила ребёнка, толпу вооружённых ублюдков и одну войну.

Через неделю я стою у чёрного входа в дом её отца, с двумя сломанными рёбрами, отбитой мордой и твёрдым намерением жениться.

Возможно, разумным человеком я всё-таки не был.

— Ты ненормальный, — тихо произносит Яна.

— Ты уже говорила, — довольно произношу я, чувствуя, как она напрягается, а дыхание сбивается.

— Я не выйду за тебя.

— Выйдешь, — уверенно киваю понимая, что по-другому и не будет.

Но пускай Яна немного помечтает. И вот в этот момент я понимаю Севера. Понимаю, как никогда. Когда мой друг вызвал к себе в дом регистратора и женился на своей Любе, я разве что зубы не стирал в порошок, а сейчас понимаю, что принимаю самое правильное решение в своей жизни.

— Нет.

— Да.

— Туман, люди обычно сначала предлагают, а не ставят перед фактом.

— Я и предложил.

— Это был приказ! — и столько возмущения в голосе мой ведьмы, что мне даже становится смешно, но я держу себя в руках.

— Зато правильный.

Она смотрит на меня так, будто выбирает, куда именно стрелять, чтобы не убить сразу.

И вот за этот взгляд я, кажется, готов снова получить по рёбрам.

Влип. По самые яйца, сердце и остатки здравого смысла. В ведьму с глазами-омутами, которая готова сопротивляться отцу, наёмникам, Глебниковым, всему миру, мне и даже самой себе. Особенно себе.

Но я вижу, как она смотрит на меня, когда думает, что не замечаю. Чувствую, как среди ночи придвигается ближе. Как проверяет моё дыхание. Как её пальцы осторожно касаются повязки на рёбрах.

Она уже моя. Не как вещь. Не как территория. Хмурый вместе с Севером смогли вбить это в мою голову. Даже если я продолжаю говорить иначе.

Моя — потому что сама осталась рядом. Потому что могла уйти и не ушла. Потому что, когда в мотеле нас прижали огнём, не воспользовалась выходом через ванную, а вернулась ко мне.

Потому что тогда, за перевёрнутой кроватью, прижалась спиной к моей и спокойно спросила:

— Левый на тебе?

— На мне.

— Тогда правого беру я.

Вот и всё. Лучше любой клятвы. Телефон в моей руке снова вибрирует. На экране всего одно сообщение от Севера:

«Заходите. Чисто. Пока».

Последнее слово мне не нравится.

И я слишком хорошо знаю Тимура, чтобы понять: написал он его не просто так.

— Пора, — говорю я.

Яна мгновенно забывает про ЗАГС. Лицо становится непроницаемым. Плечи расправляются. Взгляд холодеет.

Не женщина. Оружие. И меня накрывает такой яростью, что боль в рёбрах отступает. Я люто ненавижу Артёма Мамонтова. Не только за заказ на собственную дочь.

Не за то, что он продал одну дочь Глебниковым, а вторую попытался уничтожить.

Я ненавижу его за то, что он сделал из собственного ребёнка оружие.

Яна входит в дом, где выросла, не как дочь. Как боец на вражескую территорию. И всё повторяется по обычному сценарию.

Сначала оценивает камеру над дверью. Потом узкий коридор. Две двери справа, лестницу слева, окно в конце и положение охранника.

Три выхода. Два предмета вместо оружия. Слабые места каждого, кто находится рядом. Хмурый был прав. Она всегда начинает с пространства. Кладу ладонь ей на поясницу.

Яна бросает быстрый взгляд, но не отстраняется.

— Я рядом, — произношу тихо.

— Я заметила. Ты занимаешь слишком много места.

— Тебе это и нравится.

— Меня это бесит, — фыркает она, а я тихо наслаждаюсь тем, что она немного, но расслабляется рядом со мной.

— Это почти одно и то же, ведьмочка, — отвечаю так, чтобы слышала только она.

— Только в твоём больном сознании.

Охранник отца Яны открывает внутреннюю дверь. Лицо у мужика серое, взгляд напряжённый.

Узнал меня. Или уже успел увидеть, кто приехал раньше.

— Прошу, — произносит он и отступает.

Я пропускаю Яну вперёд только на один шаг, затем оказываюсь рядом.

Дом огромный. Дорогой. Холодный.

Просторный холл отделан светлым камнем. С потолка свисает люстра размером с хорошую тачку. Двойная лестница уходит на второй этаж. На стенах картины, возле колонн — скульптуры, а во всём этом нет ни грамма жизни.

Здесь выросла моя ведьма. Среди мрамора, денег и страха. И это тоже выводит из себя. Хотя наводит на мысль, что наш дом будет небольшим и уютным, что Яна не смогла спрятаться от меня.

— Ненавижу этот дом, — неожиданно тихо говорит Яна.

— Потом сожжём, — отвечаю первое что приходит на ум, и понимаю, что это самая правильная мысль.

Яна поворачивает голову в мою сторону и смотрит слишком внимательно.

— Ты всё решаешь огнём?

— Нет. Иногда взрывчаткой.

Уголок её губ дёргается, но она быстро берёт себя в руки, так как нам указывают на двойные двери в гостиную.

Прежде чем войти, смотрю на Яну. Она снова превращается в камень.

Нет, красавица. Сегодня не получится. Беру её за руку и переплетаю наши пальцы.

— Марат...

— Ой, блядь, даже не начинай, — отвечаю спокойно, но руку не даю выдернуть.

— Там мой отец, — уже шипит она.

— Поверь, это одна из основных причин, почему я тебя не отпущу.

И тут она стискивает пальцы так, что её ногти впиваются в мою кожу. Но руку не выдёргивает.

Но кто бы знал, чем закончиться этот визит, не стал бы я слушать умных речей Стальнова и Чернобора!

28.

Ненавижу такие дома. И да, после сегодняшнего я точно сожгу его, как подарок на свадьбу моей ведьмочке.

Внутри просторно, даже слишком. Будто мы, сука, попали не в дом зажравшегося ублюдка, а на какой-то средневековый сброд господ. Север бы поржал, узнав о моих мыслях, но я ему не предоставлю такой возможности. Не сейчас, так точно.

Кресла и стулья расставили полукругом, как для судебного заседания.

Вот только суда сегодня не будет. Здесь собрались люди, которые сами решали, кто виновен и каким