Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

— Туман, каталка рядом, — голос Хмурого слишком спокойный и это отрезвляет.

Опускаю её осторожно. Медики сразу начинают работать. Один разрезает одежду, второй подключает систему.

— Я с ней.

— В операционную нельзя.

— Мне можно.

— Нет, — жёстко отвечает врач. — Если хотите, чтобы она выжила, не мешайте.

Слово «выжила» останавливает. Всё внутри меня сжимается в один болезненный ком. Наклоняюсь и касаюсь губами её холодного лба.

— Я здесь, ведьма. Слышишь? Никуда не уйду.

Не знаю, слышит ли она, но каталку увозят слишком быстро. Белые двери закрываются перед моим лицом.

И вот только теперь, когда Яна исчезает за ними, мне становится по-настоящему плохо.

Адреналин отпускает резко. Будто кто-то выдёргивает провод из розетки. Я делаю вдох, но воздух не доходит до лёгких. Коридор плывёт. Стены заваливаются набок.

Смотрю вниз и замечаю, как на белый пол одна за другой падают крупные тёмные капли. И права слишком много.

Кровь стекает из-под футболки по боку, пропитывает штаны и собирается в ботинке.

— Твою мать, — доносится голос Хмурого. — Туман, ты какого хера молчал?!

— Она... — но ответить не получается. Собственный язык становится тяжёлым.

— Что? — рявкает Хмурый.

— Я не закрыл её.

— Марат, сядь!

— Впервые... не успел, — сквозь зубы выдыхаю каждое слово и от осознания произошедшего становится настолько херово, что готов сам себя застрелить.

Боли нет. Точнее, она где-то есть. Но я ничего не чувствую, кроме отчаяния. Я обещал. Сказал, что больше никто её не тронет. Что она сможет стоять за моей спиной и не оборачиваться.

А теперь её оперируют за дверью, а я даже не знаю, откроет ли она глаза.

А теперь её оперируют за дверью, а я даже не знаю, откроет ли она глаза.

— Она живая, — жёстко произносит Хмурый. — Слышишь меня? Ей помогают. А теперь

сядь, пока не рухнул!

— Я дождусь, — отвечаю упрямо, делаю шаг к двери операционной.

Но тут пол неожиданно уходит из-под ног. Хмурый успевает подхватить меня, но удержать мою тушу ему тяжело.

— Да чтоб вас обоих! — рычит он. — Врача сюда! Ещё один огнестрельный!

— Яна...

— Живая твоя Яна! А ты сейчас сдохнешь от собственной тупости!

— Не сдохну.

— Я вижу, блядь! — В голосе Матвея слышится чистая ярость.

Но он становится всё дальше, как и свет, да и коридор.

Последнее, что я успеваю понять: если она не выживет, мне тоже незачем приходить в себя. А потом становится темно.

31.

Первое, что я чувствую — это боль. Она везде. Не в одном месте, не в одной точке. Всё тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую рану.

Болит живот. Тянет бок. Горит горло. Даже дышать получается только коротко и осторожно, будто любой глубокий вдох может разорвать меня изнутри.

Пытаюсь пошевелиться. И только спустя несколько секунд понимаю, что зря. Боль простреливает так резко, что с губ срывается тихий стон.

Но следом приходит другое понимание. Я чувствую боль. Значит, жива. Никогда раньше я не радовалась этому настолько сильно.

В моей жизни слишком часто были моменты, когда смерть казалась простым выходом. Почти подарком. Возможностью больше не чувствовать, не вспоминать и не ждать следующего удара.

А сейчас я хочу жить. До невозможности. До слёз.

Хочу увидеть Мишку. Хочу убедиться, что он в безопасности, услышать его голос, увидеть Хмурого, даже если он снова начнёт читать свои лекции. Хочу сказать Поэту, чтобы заткнулся.

Хочу... Марата. Это имя возникает внутри первым. От него сердце начинает биться быстрее, а аппарат рядом недовольно пищит.

Марат. Последнее, что я помню — это его лицо.

Не то самоуверенное выражение, к которому привыкла. Не наглую улыбку и не тёмный взгляд мужчины, уверенного, что весь мир подвинется, если он этого захочет.

Я помню его страх. Туман боялся. За меня. Он нёс меня на руках, разговаривал, злился и приказывал не закрывать глаза.

А на его одежде была кровь. Слишком много крови. Я сказала ему, что он ранен, а он не слушал.

Медленно поворачиваю голову. От движения снова становится больно, но я терплю.

Соседняя кровать стоит совсем близко. Приподнятое изголовье. Смятая простыня. Тёмное одеяло, съехавшее до мужских бёдер.

Туман полусидит на кровати и спит.

На нём лёгкая чёрная футболка. Под тонкой тканью хорошо видно широкую белую повязку, охватывающую его тело.

Одна рука лежит поверх одеяла. Вторая придерживает маленькую спину. Потому что на груди у Марата спит Мишка.

Мой мальчик свернулся калачиком, поджав ноги. Щекой прижался к мощной груди Тумана, ладошку положил возле его шеи.

И Марат даже во сне удерживает его. Не сильно. Просто не даёт упасть. Я смотрю на них и понимаю, что начинаю плакать.

Слёзы сами скатываются к вискам. Горло сжимает. Хочется вдохнуть глубже, но вместо этого начинается кашель. Боль взрывается в животе.

— А-а...

И этого тихого стона хватает, чтобы заметить как Марат открывает глаза мгновенно.

Не просыпается медленно. Не пытается понять, где находится.

Секунду назад спал, а теперь уже смотрит прямо на меня.

Я ещё никогда не видела его таким.

Щетина сильно отросла и сделала его лицо грубее. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа бледная, губы сухие. Даже синяк, который почти сошёл, снова кажется ярче.

Он выглядит плохо. Уставшим. Измотанным. Но живым. И от этого слёзы текут ещё сильнее.

— Яна, — выдыхает он.

В одном слове столько всего, что у меня снова перехватывает дыхание.

Марат осторожно снимает с себя Мишку. Укладывает рядом и накрывает одеялом.

Движется быстро, но я замечаю, как на мгновение напрягается его лицо. Ему больно, но он пытается скрыть.

Через секунду Туман уже возле моей кровати. Опускается на край, тянется ко мне и замирает, будто не знает, куда можно прикоснуться, чтобы не причинить боль.

Его растерянность выворачивает меня сильнее всего. Этот мужчина всегда знает, что делать. Всегда хватает, двигает, приказывает, решает. А сейчас боится меня тронуть.

— Эй, ведьма, — произносит он хрипло. — Ты чего?

Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только новый всхлип.

— Не надо, — говорит Марат и осторожно проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Тебе сейчас нельзя реветь.

— Почему? — мой голос почти не слышен.

Он слабый. Не мой. Я не умею так говорить, но со мной что-то не так, и ранение здесь не при чём.