Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

— Всё хорошо? — спрашивает врач.

— Нет, — отвечаю и понимаю, что это чистая правда. — Но, кажется, может стать, — добавляю я.

Врач улыбается спокойно и понимающе.

— Это уже неплохо, — и он снова занимается аппаратами, а я смотрю на закрытую дверь.

Всё можно изменить. Решения. Привычки. Себя. Можно научиться доверять, даже если раньше за это всегда приходилось платить. Можно перестать бежать. Можно выбрать мужчину, который бесит сильнее всего на свете, и всё равно остаться рядом.

Можно построить для Мишки дом, где он больше не будет бояться шагов за дверью. Можно даже попробовать жить.

Исправить нельзя только смерть!

И я слишком близко подошла к ней, чтобы снова тратить жизнь на страх.

Но тут за дверью раздаётся возмущённый голос Марата:

— Семь минут прошли!

Врач смотрит на часы.

— Господи, Туманов, прошло только четыре с половиной, — возмущается врач.

— Я округлил! — заявляет Марат, а я слышу, как Мишка звонко смеётся.

Закрываю глаза и впервые не пугаюсь того, что чувствую. Потому что теперь мне есть к кому вернуться.

33.

Месяц — достаточный срок, чтобы пулевое отверстие начало затягиваться.

Но, как оказалось, совершенно недостаточный, чтобы привыкнуть к новой себе.

Я сижу в беседке во дворе дома Марата и наблюдаю, как Мишка строит из деревянных брусков крепость. Солнце сегодня слишком яркое, но сюда, под широкую крышу, проникают только редкие тёплые лучи. За оградой шумят сосны. Дальше начинаются горы, укрывающие маленький городок от остального мира.

Тихо. Спокойно. Безопасно.

И именно последнее до сих пор вызывает во мне почти физическое недоверие.

Тело уже научилось спать дольше трёх часов подряд. Я перестала каждое утро проверять все окна и выходы. Больше не прячу оружие под подушкой, потому что Марат обнаружил его в первую же ночь после нашего возвращения из больницы и устроил скандал.

Я устроила встречный. В итоге ствол лежит в сейфе возле кровати. Код я знаю. Марат знает, что я знаю. Мы оба делаем вид, что достигли компромисса.

— Яна, смотри! — Мишка устанавливает последний брусок на вершину сооружения. — Это башня. Здесь будут хорошие.

— А плохие где? — спрашиваю я, и он задумывается, оглядывает стол и указывает на дальний край:

— Там.

— Почему так далеко? — уточняю, потому что мне и правда интересно. Хотя я знаю, кто его этому учит в тихую.

— Потому что дядя Марат сказал, что плохих близко подпускать нельзя, — уверенно отвечает мой мальчик.

Ну конечно, кто бы сомневался.

— А если они всё-таки подойдут?

— Мы их победим, — уверенно отвечает Миша. — Но сначала предложим сдаться. Дедушка Дан сказал, что нужно сначала разговаривать.

Я медленно поднимаю бровь.

Марат уже успел научить его не подпускать врагов, Стальнов — вести переговоры, а Поэт напел столько всего, что ребёнок теперь собирается стать то спасателем, то певцом, то «человеком, который красиво взрывает плохие машины».

Только Барс пока не успел развить в нём никаких опасных талантов. Или успел, но я ещё не знаю.

— Правильно, — отвечаю я, откидываясь на спинку плетёного кресла. — Только без разрешения ничего не взрывать.

— Даже плохих? — со странной хитринкой спрашивает мишка

— Особенно плохих, — строго говорю я.

— А дядя Марат взрывает, — вроде и не громко, но я слышу каждое слово Мишки и довольную улыбку в голосе.

— Поэтому у дяди Марата проблемы с головой.

Мишка хихикает и возвращается к крепости. А я кладу ладонь на живот.

Под тонкой тканью летнего платья скрывается шрам. Непривлекательный. Пока ещё розовый, чувствительный, с неровными краями. Врач сказал, со временем посветлеет. Боль почти исчезла, но иногда достаточно сделать слишком резкое движение, чтобы тело напомнило: месяц назад мне очень повезло.

Пуля прошла навылет. Задела кишечник, вызвала кровотечение, но не успела отнять у меня самое главное — жизнь.

С ней оказалось намного сложнее, чем со смертью. Смерть окончательна. А жизнь требует каждый день просыпаться, выбирать, чувствовать и почему-то верить, что новый удар не последует сразу за короткой передышкой.

Я очень стараюсь.

Учусь жить в доме, где пахнет деревом, кофе и одеколоном одного невыносимого бандита.

Учусь не вздрагивать, когда он бесшумно подходит сзади и обнимает меня.

Учусь принимать заботу, не пытаясь сразу выяснить её цену.

Неделю назад я официально стала опекуном Миши. Документы привёз Север. Положил передо мной папку, спокойно объяснил, где поставить подписи, а потом вышел, оставив нас с Мишкой вдвоём.

Я боялась открыть эту папку. Наверное, сильнее, чем когда-то боялась первого задания.

Но моё имя. Имя Миши, и строчка, подтверждающая, что теперь его не смогут у меня забрать выбили из меня этот страх.

Я подписала документы дрожащей рукой, а потом Мишка залез ко мне на колени и спросил:

— Теперь я всегда буду с тобой?

Я ответила, что да. И впервые это слово не показалось ложью.

В тот вечер Марат принёс огромный торт. Он был кривоват, покрыт шоколадом так, будто кондитер работал лопатой, и украшен тремя фигурками: женщиной с чёрными волосами, маленьким мальчиком и мужчиной размером с медведя.

На мужчине кто-то нарисовал розовой глазурью надпись: «Главный».

Я подозреваю Поэта. Но Марат ел с таким довольным видом, будто действительно сам её заказал. А потом уложил Мишку, вернулся ко мне и больше часа целовал каждый сантиметр моего шрама, доказывая, что тот ничего не изменил.

Хотя изменил. Всё изменилось. В том числе Марат.

Последнюю неделю он ведёт себя странно.

Для нормального человека это могло бы означать, что он стал молчаливее или задумчивее. Для Тумана странность выглядит иначе.

Он начал чаще исчезать. Отвечает на звонки во дворе, уходит в гостиницу и возвращается поздно. Вчера я застала его в кабинете за разговором с Барсом. Стоило мне войти, как мобильный Марата оказался на столе, а Барс произнёс:

— Погода будет ясной.

Человек, способный взломать спутник и выяснить, какого цвета трусы на владельце секретного объекта, обсуждал с Туманом погоду.

Я не идиотка. Но выяснить ничего не могу.

Хмурый не отвечает на мои звонки. Вернее, сначала не отвечал, а потом прислал сообщение:

«Занят. Всё нормально. Не нервничай».

Я сразу поняла, что ненормально всё. Барс взял трубку один раз, выслушал мои вопросы и сообщил:

— Связь пропадает.

После чего отключился.

Поэт оказался слабее. Он продержался три минуты.

— Янка, всё