Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

Север привёз Мишку, чтобы заставить меня включить мозги. Но пацан прижался ко мне и спросил:

— Яна проснётся?

Я сказал, что проснётся. Не потому, что знал. Потому что не имел права ответить иначе. И она проснулась.

Посмотрела на меня. Сказала, что я выгляжу хуже. И я понял: теперь мне, сука, действительно можно дышать.

Месяц после больницы оказался странным. Яна училась жить. А я учился не запирать её в спальне ради её же безопасности. Получалось у обоих херово.

Она забывала таблетки. Я напоминал.

Она пыталась тренироваться. Я чуть не снёс дверь зала вместе со стеной.

Яна орала, что знает собственное тело лучше. Я орал, что месяц назад это тело собирали хирурги и теперь оно частично относится к моей зоне ответственности.

Она запустила в меня полотенцем. Я забрал ключи.

Вечером позвонил врачу, достал безопасный комплекс упражнений и занимался вместе с ней, хотя от нескольких движений бок тянуло так, что хотелось материться.

Не матерился. Точнее, матерился, но тихо. А ещё каждое утро готовил завтрак.

До знакомства с Яной я не знал, что яйца можно приготовить шестью способами и пять из них её бесят.

Сейчас знаю. Мишка любит омлет. Яна — кофе, который всё равно не допивает. И тосты без корки, хотя сама отказывается это признавать. Просто каждый раз оставляет края на тарелке.

Я не говорил ей, что люблю. Пытался. Открывал рот.

Но вместо нужных слов получалось:

— Ты таблетки выпила?

Или:

— Надень куртку.

И моё любимое:

— Не беси меня, ведьма.

Крайне романтичный человек. А Север ржал. Пока я не напомнил, сколько времени понадобилось ему самому, чтобы объяснить Любови Богдановне очевидное.

После этого каблук заткнулся. Но был ещё один вопрос. Глебниковы и Мамонтов.

Яна спрашивала, а я молчал. Не потому, что не доверял, а потому что хотел сначала закончить. Чтобы прошлое не смогло в очередной раз протянуть к ней руки.

После стрельбы в доме охрана Стальнова и Чернобора связала всех быстрее, чем приехали первые силовики. А те приехали правильные.

Это отдельно устроил Дан. Старiki решили не хоронить никого в лесу. Хотя я был против. Особенно первые несколько дней.

Стальнов выслушал меня и сказал:

— Смерть для них — слишком быстро.

Чернобор согласно кивнул:

— Пусть поживут. Некоторые места отлично объясняют людям, чего они стоят без денег и охраны.

Они открыли старые архивы, а Барс достал новые.

Мамонтов десятилетиями хранил записи, счета, фотографии и компромат на всех, с кем работал. Умный ублюдок хотел оставить страховку.

Страховка стала приговором.

Похищения, заказные убийства, торговля оружием и подкуп. Незаконные центры подготовки, через один из которых он провёл собственную дочь. И доказательства убийства своей жены.

Мамонтов не просто признался в комнате, полной свидетелей. Барс нашёл старую запись разговора с человеком, который помог ему избавиться от тела. Потом нашли и останки.

Я не пока не сказали всех подробностей. Это должен сделать Хмурый, я просто не смогу. Оказалось, видеть слёзы этой ведьмы выше моих сил. Я начинаю ненавидеть всех, кто решил её обидеть.

Но иногда защита заключается не в том, чтобы закрыть правду, а в том, чтобы выбрать момент, когда человек сможет выдержать её и не развалиться.

Артём Мамонтов отправился в следственный изолятор.

Без отдельной камеры. Без привычной охраны. Без возможности купить хотя бы лишнюю кружку чая. Его связи начали отказываться от него быстрее, чем следователи подписывали новые постановления.

Последнее, что я слышал: один из бывших партнёров уже дал показания. Мамонтов получит пожизненное.

Глебников-старший попытался торговаться. Предлагал деньги, компании, имена.

Сначала Стальнов просто слушал. Потом положил перед ним копии счетов и объяснил, что торговаться уже поздно.

Давид Чернобор устроил так, что заморозили все активы, включая зарубежные. Семья лишилась денег, на которых держалась их власть.

Глебникову-старшему предъявили организацию убийств, отмывание денег, подкуп должностных лиц и участие в преступном сообществе. Его тоже ждёт пожизненное.

Алекс выжил. Я сломал ему руку в трёх местах, нос, несколько рёбер и челюсть. Но выжил, сука. Первые дни жалел. Сейчас — нет.

Ему предъявили обвинение в убийстве Ани, насилии, похищении Яны, попытке убийства и ещё таком количестве дерьма, что адвокаты отказались обещать хотя бы один шанс.

Опекунских прав его лишили сразу. Он больше не отец Мишки. Тупо никто.

А на этапе его перевели в обычную камеру. Чернобор только усмехнулся, когда сообщил об этом:

— Там быстро объяснят, сколько стоит мужик, который ломал женщин и детей.

И я понял, что действительно не нужно было его убивать. Смерть закончила бы всё мгновенно. А жизнь будет наказывать Алекса каждый день. В мире, где уважают хотя бы остатки чести, таким, как он, места нет. Даже среди бандитов.

С домом было сложнее. Имущество Мамонтова арестовали. Потом началась процедура конфискации. Часть объектов должны были выставить на закрытые торги.

Дан помог ускорить процесс. Официально дом выкупила одна из моих компаний. За нормальные деньги. С документами, налогами и всех этой бюрократической хернёй.

Север, увидев договор, долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Ты купил особняк, чтобы сжечь?

— Да, — спокойно ответил другу.

— Знаешь, что это экономически нецелесообразно?

— Знаю, — всё так же кивнул я.

— Тогда всё нормально. Я испугался, что ты не понимаешь, — довольно хмыкнул он.

Участок останется Яне. Что она с ним сделает потом — решит сама. Построит дом, а может разобьёт сад, или оставит пустым, мне плевать.

Главное, старого дома больше не будет. Я обещал. А обещания своей женщине нужно выполнять.

Хмурый поддержал идею первым.

— Сжечь к хуям, — сказал он. — Янке нужно увидеть, что эта клетка больше не существует.

Барс занялся безопасностью.

Скиф и Борзый привезли людей. Эти двое сказали, что не имеют права пропустить такое шоу. Когда им ещё разрешат официально пошалить и ничего за это не сделают. Сука, неужели я буду таким же отбитым в их возрасте?

Но зато Поэт вызвался «обеспечить культурную программу».

И вот теперь Яна стоит перед воротами с ракетницей в руках. В свете фонарей её лицо кажется бледным. Чёрные волосы шевелит ветер. Она смотрит на дом, но, кажется, видит совсем другое.

Девочку, которая росла за этими стенами. Сестру. Мать. Каждый день, когда ей объясняли, что она ничего не стоит. Я кладу ладонь ей на поясницу. Хочется забрать оружие