Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

По залу он прошёлся напоследок хозяйским глазом. Операторы сидели на полу вдоль стены — гвардейцы Долгорукого, подтянувшиеся с периметра, уже вязали им руки стяжками. Молодёжь не сопротивлялась. Плачущую девушку кто-то из гвардейцев, поколебавшись, стяжкой обходить не стал — просто отвёл в сторону и посадил отдельно.

— С этими что? — спросил старший гвардеец.

— Всех переписать и передать Крайнову, — распорядился Долгорукий. — Мелкая рыба, наёмная. Половина не знает, на кого работала, — думали, обычный маркетинг. Разберутся.

Он подошёл к Координатору. Тот сидел на полу, привалившись к ножке стола и смотрел в одну точку.

Долгорукий брезгливо разглядывал его, как разглядывают что-то, налипшее на подошву.

— Знаешь, что противнее всего в твоём ремесле? — сказал он наконец. — Наёмник внизу хоть за деньги стрелял, по-честному, рискуя шкурой. А ты за те же деньги пугал стариков и детей, сидя в тёплом кресле. Пенсии отменят, опыты на детях, склады громят. — Он покачал головой. — Пятьдесят лет в грязных делах, а такой мрази, как ты, брезговал бы руку подать даже я.

Координатор молчал.

— Себастьян, — сказал князь, отворачиваясь. — Упакуйте этот мусор. Аккуратно, он нам нужен живым и в сознании — Крайнову будет что послушать про Корфа.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Себастьян извлёк из саквояжа стяжки, зафиксировал Координатору руки за спиной, проверил натяжение и помог обмякшему пленнику подняться. Двое гвардейцев приняли его под локти и повели к выходу.

Наружу троица патриархов вышла так же неспешно, как входила.

Дед на ходу оправлял пиджак и что-то напевал под нос, довольный вечером. Илья прихрамывал — к ночи о себе напомнило колено. Долгорукий шёл прямо, с тростью, и по лицу его нельзя было прочесть ничего, кроме спокойного удовлетворения человека, вернувшегося к любимой работе после долгого отпуска.

Себастьян распахнул перед ними дверцы лимузина.

Когда все расселись и машина мягко тронулась, оставляя позади тёмное здание с выбитыми стёклами, он открыл нужное отделение саквояжа. Оттуда явились на свет бутылка бурбона и четыре стакана. Себастьян разлил, не пролив ни капли на ходу, и подал. Четвёртый стакан, символический, оставил на подставке у водительского места — на потом, когда доедут.

— За удачный вечер, господа, — произнёс он, вернувшись к рулю.

— За вечер! — Дед поднял стакан. — Илюха, признай — тряхнули стариной знатно. Я аж помолодел.

— Ты завтра встать не сможешь, — предрёк Илья, но выпил с удовольствием.

— Смогу! Из принципа смогу.

Долгорукий пригубил бурбон и посмотрел в окно, на проплывающую мимо ночную Столицу.

— Корф, — сказал он негромко, будто пробуя фамилию на вкус. — Финансист. Значит, следующая остановка — деньги. От денег всегда короче всего до хозяина. — Он повернулся к деду. — Отдыхай пока, старина. Через день-другой навестим этого казначея.

— А сегодня? — спросил дед.

— А сегодня мы своё дело сделали. — Долгорукий откинулся на спинку и впервые за вечер позволил себе усталую улыбку. — Информационная война их светлости, кем бы он ни был, только что осталась без головы. Пусть теперь ищет, куда она подевалась.

(Извиняемся, следующая прода будет в субботу. Далее как обычно пн-ср-пт)

Глава 16

Тьма опустилась на Дворец, и в этой тьме Великий Пожиратель Миров творил древний обряд.

Мурзифель сидел посреди кухни, в самом сердце ночи, и выдавливал из бутылки кетчупа последнюю линию пентаграммы. Работа шла медленно: лапой держать бутылку неудобно, а зубами рискованно, кетчуп норовил брызнуть на грудь, а он всё-таки Древний Ужас, а не свинья какая-нибудь. Но получалось хорошо. Круг вышел ровный, лучи почти симметричные, руны по краю он рисовал по памяти.

Он отступил на шаг и оглядел работу критическим взором.

Красиво и внушительно. В такой круг Бездна заглянет непременно, а не заглянет — значит, у неё дурной вкус.

В центре пентаграммы лежали дары.

Мурзифель добывал их два часа, пробираясь через холодильники дворцовой кухни, как древний воин пробирается через вражеский лагерь. Ломоть балыка из личных запасов Себастьяна, за которым дворецкий следил ревнивее, чем за фамильным серебром. Пласт лосося и головка сыра с плесенью, которую двуногие зачем-то считали деликатесом, хотя воняла она, надо признать, божественно. И палка салями, добытая с верхней полки ценой прыжка, которого даже он от себя не ожидал.

Мурзифель уселся у края круга, подобрал лапы насколько позволяло пузо, а позволяло оно немного, и прикрыл глаза.

Теперь сосредоточиться.

Хозяин, конечно, ничего не понимает в высших материях. Медитируй, говорит. Тренируйся, говорит. Ты, говорит, жирный и не можешь поймать собственный хвост. Как будто ловля хвоста имеет хоть какое-то отношение к силе Бездны! Хозяин велик, спору нет, но он смотрит на вещи слишком утилитарно раз обрюзг — значит ослаб. А истина — она глубже, и постичь её способен лишь тот, кто пожрал пару галактик.

Сила Мурзифеля никогда не бралась из мускулов. Она бралась из массы. Из поглощения.

Он был Пожирателем. Не Бегателем, не Прыгателем и уж точно не Ловителем Хвостов. Он поглощал и рос. Так было устроено мироздание в те времена, когда оно ещё уважало приличия. И раз уж в этом теле пожирать целые миры стало неудобно (мелковато тело, тесновато ядро), значит, следует поглощать то, что доступно, — накапливая массу, пока критическая точка не пробьёт закупоренные каналы.

Двуногие называют это «отъелся». Невежды. Это называется концентрация ресурса.

— Приступим, — торжественно сказал Мурзифель вслух — вернее, в пустую кухню, потому что вслух он говорить не умел, а мысленно вещать самому себе было приятно и величественно.

Он потянулся к лососю и произнёс, обращаясь к тёмным углам:

— Прими, о Бездна, первую жертву. Отдаю тебе плоть речного зверя, вскормленного холодными водами.

Лосось исчез в пасти.

Мурзифель прожевал с закрытыми глазами, вслушиваясь в себя. Внутри разливалось тепло, а тепло — это первый признак нисходящей силы, тут любой демонолог подтвердит.

— Прими вторую жертву. — Настала очередь балыка. — Отдаю тебе… м-м-м… отдаю плоть… — Он прожевал и на мгновение потерял мысль. — Плоть очень вкусную, Бездна, ты много потеряла. Отдаю сыр!

Сыр пошёл тяжелее, но обряд есть обряд. Никто не говорил, что путь к могуществу лёгок.

Осталась салями.

Мурзифель посмотрел на неё с уважением. Салями была кульминацией. Гвоздём ритуала. Такую жертву не приносят наспех — её приносят вдумчиво, с чувством, и лучше в два присеста, потому что после сыра в него, откровенно говоря,