Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

class="p1">Мурзифель обвёл взглядом кухню: четыре бесчувственных тела, вмятый холодильник, съехавшая плита, кафель в трещинах, кастрюли по всему полу и растоптанная кетчупная пентаграмма посреди этого великолепия.

Хорошо поработали.

Двери кухни распахнулись, и внутрь ввалилась дворцовая гвардия.

«Ну наконец-то, — устало подумал Мурзифель, брезгливо стряхивая с когтей ошмётки кевлара. — Явились. Ровно к тому моменту, когда Великий Зверь всё уже сделал за них. Как всегда».

Гвардейцев было десятка полтора — при полной броне, со стволами наизготовку. Они влетели, готовые к бою, и увидели разгромленную кухню. Четверых элитных диверсантов, разбросанных по углам, как ветошь, вмятый холодильник и посреди всего этого — чёрную тварь размером с хорошего волкодава, стоящую над телами в клубах фиолетового дыма.

Строй встал и Мурзифель почувствовал, как пятнадцать двуногих одновременно перестали дышать.

О-о-о, до чего это было приятно.

Он неспешно повернулся к ним всем корпусом, давая рассмотреть себя как следует. Расправил плечи. Выпятил грудь пошире. Втянул пузо — изо всех сил, до звона в рёбрах, потому что пузо, к сожалению, при трансформации никуда не делось, оно просто стало солиднее и, как решил Мурзифель, теперь читалось не как жир, а как боевая масса. Тени вокруг лап он распустил пошире — чисто для композиции.

«Да, смертные! — думал он, купаясь в их ужасе. — Узрите! Смотрите и трепещите»! Вот она, истинная форма Того, Кто Гасил Звёзды. Вы проходили мимо толстого кота, спящего на подоконнике, и не знали, кто дремлет у вас под носом. Вы называли меня «кисой». Один из вас, — он выцепил взглядом молоденького гвардейца в третьем ряду, — однажды пытался почесать мне пузико. Пузико! Мне!'

Гвардеец в третьем ряду сглотнул слишком громко.

«Ныне же узрите. Узрите и передайте потомкам».

Молчание затягивалось. Гвардия стояла столбами, стволы подрагивали, никто не решался ни выстрелить, ни доложить, ни, тем более, шевельнуться.

И это… Мурзифелю надоело.

Величие величием, но тела надо паковать, а он, между прочим, не подряжался тут стоять всю ночь в позе памятника, когда во Дворце спит Хозяин, который ещё не в курсе.

Мурзифель разинул пасть и заревел.

Рёв вышел утробный, низкий. От него зазвенели уцелевшие кастрюли, лопнула лампочка под потолком и мелко задребезжали стёкла в шкафах. А следом он ударил им прямо по мозгам, всем пятнадцати разом:

«ЧЕГО ВЫЛУПИЛИСЬ, БЕЗДЕЛЬНИКИ⁈ Вязать этих козлов, живо, пока я их не доел! Они мне алтарь растоптали! Они мне САЛЯМИ РАСТОПТАЛИ! Полметра, с перцем!»

Гвардия сорвалась с места так, как не срывалась ни на одних учениях.

Дальше Мурзифель наблюдать не стал — неинтересно, и без него справятся. У него имелось дело поважнее.

Он уже развернулся к выходу, когда его посетила мысль.

Хозяину ведь надо предъявить. Скажешь «поймал мышей», а он посмотрит своим взглядом и спросит: где? И что тогда, вести его через полдворца на кухню? Нет. Великий Зверь приносит добычу к ногам, так заведено с начала времён.

Мурзифель вернулся, взял командира диверсантов за шиворот — тот обмяк в его пасти, как котёнок, и только после этого рванул по коридору.

Нести оказалось неудобно: голова человека болталась и била по косякам. Впрочем, к третьему повороту Мурзифель приноровился.

О, как же это было хорошо.

Он нёсся сквозь ночной Дворец, и лапы под ним работали с тяжёлой, пружинистой мощью, которой он не чувствовал так давно. Каждый прыжок отдавался в паркете. Ковровая дорожка сбивалась в гармошку и улетала назад. На повороте к восточному крылу он не вписался и снёс тумбочку с вазой; ваза разлетелась, тумбочка проехала до самой стены. Из боковой двери высунулась заспанная горничная, увидела летящее на неё чёрное дымящееся нечто размером с телёнка и с воплем захлопнулась обратно.

«Извини!» — великодушно бросил ей Мурзифель, не тормозя.

Он вопил на бегу дурным утробным басом, от которого просыпалось всё крыло, — и одновременно орал телепатически, во всю мощь, прямо в разум Хозяина:

«ХОЗЯИН!!! ХОЗЯИН, ПРОСЫПАЙСЯ! Я тут мышей поймал! Четверых, в броне, с газом — сам поймал, гвардия твоя дрыхла!»

Впереди показались двери покоев Хозяина.

«И ЕЩЁ! Хозяин, ты был прав! Твоя диета работает! Я СНОВА ВЕЛИКИЙ ЗВЕРЬ!»

Он затормозил у самых дверей — когти пропахали в паркете четыре борозды.

«Только ты это… Хозяин. С них штраф за колбасу-у-у! ЗА САЛЯМИ С ПЕРЦЕМ!»

Глава 17

День выдался длинный, и к полуночи я позволил себе редкость — намерение поспать.

Спать мне не требуется. Тело этого мира отдыхает за четверть часа медитации, а сознание не устаёт вовсе. Но за десять тысяч лет я усвоил простую вещь: ритуалы полезны сами по себе. Человек, который ложится в постель и гасит свет, отделяет один день от другого. Существо, которое этого не делает, через пару тысячелетий обнаруживает, что все дни слились в один бесконечный вторник.

Так что я закрыл последнюю сводку, отставил остывший чай и поднялся из-за стола, вполне довольный вечером.

Сад дышал за окном. Симпозиум гудел вторые сутки без остановки, и Ирис докладывала, что треть участников отказалась расходиться по гостиницам — ночуют в залах. Степан выбивал из Совета эффективность. Мышеловка работала, гниль поедала себя сама, ростки тянулись к свету.

Хороший день.

Я не дошёл до двери спальни ровно три шага, когда за стеной коридора раздался шум. Несколько человек шли к моему кабинету, не считая нужным приглушать разговор. Один голос я узнал сразу, потому что этот голос узнал бы даже глухой в соседнем крыле.

— … да не тащи ты его волоком, Себастьян, он же обмякнет! Пусть сам идёт, скотина, ноги-то целы!

Я постоял, глядя на дверь спальни. Потом вернулся к столу и сел.

Вот что любопытно в человеческом устройстве мира. Сколько ни выстраивай систему, сколько ни делегируй, ни распределяй полномочия — рано или поздно в час пополуночи к тебе всё равно приходят люди с мешком проблем и уверенностью, что без тебя мешок не развяжется. Воистину, разумным всегда нужно, чтобы кто-то наверху никогда не спал.

За дверью споткнулись обо что-то и выругались в три голоса.

Я вздохнул, зажёг свет и приготовился не выспаться.

— Входите, — сказал я. — Не толпитесь.

Двери открылись.

Первым в кабинет вошёл Себастьян.

Вошёл он в своем безупречном костюме, с саквояжем в левой руке, а правой волок за шиворот человека, который к прямохождению в эту минуту был не расположен. Дворецкий дотащил его до середины кабинета и уронил на ковёр так же аккуратно, как ставил бы поднос.

—