Между Явью и Навью - Евгения Владимировна Потапова

– На нос лодки поставь, - сказал он.

– Хорошо, благодарю вас.

– Всех благ, - кивнул он.

Люба поставила фонарь на нос лодки, как сказал Михаил, уселась вместе с Верочкой и направилась в сторону дома. Небольшой круг света выхватывал из темноты разные причудливые тени. Любе казалось, что за их лодкой кто-то следит. Вдруг где-то в стороне послышалось тихое рычание, затем возня, как будто кто-то кого-то треплет. Люба от неожиданности вздрогнула и чуть не выронила из рук весло. Над головой что-то или кто-то пролетело, касаясь крылом ее головы и издавая странные звуки. Донёсся собачий лай, и через несколько минут все собаки деревни принялись перебрехиваться между собой. И нечисть, которая следила за Любой, отступила.

Добрались они до своего двора. Откуда-то выскочил огромный белый зверь, тяжело дыша.

– Гав-гав, - радостно сказала Верочка, показывая на него пальчиком.

Любе в бедро уткнулась лохматая собачья морда.

– Пушистик, ты нас напугал, - Люба улыбнулась и потрепала его по голове, - Это ты нас до дома провожал. Какой ты молодец, всех распугал, и мы нормально добрались.

Она затащила лодку во двор, забрала Верочку и фонарь и направилась домой в сопровождении собаки.

– Как хорошо-то дома, - вздохнула Люба, закрывая за собой дверь, - Кому там надо молиться, чтобы всё завтра на свои места встало и все проснулись живыми и здоровыми?

– Ну попроси Живу, - из кухни выглянула Груша, - Как мы рады, что вы вернулись, - улыбнулась домовушка, - И на сердце теперь нет тревоги. Вот оно, счастье.

- Это точно, - согласилась с ней Люба.

Глава 31-32

Все живы

Люба уложила спать Верочку и стала искать в интернете, кто такая богиня Жива, нашла, почитала, задумалась. Надо ли ее просить или не надо? А вдруг она чего в обмен захочет, того, что Люба дать не сможет. В этом месте с богами нужно себя вести осторожно. В Нави-то она уже и Кощея, и Марену видела, а в Яви только Карачун бродил, и тот не очень приветливым товарищем оказался.

— Ты чего не спишь, голубка? — спросила Груша, запрыгнув к ней на кровать. — День сегодня был долгий и страшный, спи уже. Хочешь, я тебе колыбельную спою?

– Нет, не нужно. Я про богиню Живу читаю и не знаю, просить ее о здоровье бабы Нади и Захара или нет? – спросила Люба.

– Ну попросить-то можно, никто не запрещает. Только вот лучше утром на заре, а не в ночи, а то мало ли кто там еще бродит по деревне, кто откликнется.

– А чего ей в дар принести? – спросила Люба.

– Они сладкое любят, мед там, варенье, хлеба можно кусочек положить, морковку там, яблоки.

– Морковку? – с удивлением спросила Люба.

– Ну да, она же Жива, весна, за жизнь отвечает, за растения. Каши пшенной или рисовой сварить, изюм туда бросить или варенья подмешать. Или семечек разных насыпать, - сказала Груша.

– А точно она примет мои подношения? – с удивлением спросила Люба, - А то придет кто-нибудь хитрый и слопает это все радостно.

– Даже если и слопает, то здоровья тебе пожелает и твоим родным, а там и Жива услышит, - хмыкнула Груша, - А теперь положи свою коробочку на тумбочку и спи.

– Это не коробочка, а телефон, - улыбнулась Люба.

– Эх, чего только люди не придумают. Спи, а то завтра неизвестно, что еще будет.

Груша затянула тихую песенку, и у Любы сами собой закрылись глаза. Она тут же провалилась в сон. Спала беспокойно, снились Захар, баба Надя, Соловей Разбойник и Егор – муж Любы, а под конец приснилась старуха Василиса, которая тыкала в Любу кривым пальцем и повторяла: «Будет у тебя, как у меня».

– У меня своя судьба, а у тебя своя, как у тебя у меня никогда не будет, - рявкнула она громко и от этого проснулась.

В окно заглядывали первые лучи солнца. Щебетали ранние птахи. По дому ходил и ворчал Кузьмич. Пушистик похрапывал рядом с кроватью.

– Чего ворчишь? - тихонько спросила Люба домового, заходя на кухню.

– Хлеба нет, - буркнул он.

– Сухари есть. Сейчас тесто поставлю, потом хлеб испеку, можно и тесто на блины развести, - сказала Люба, - И оладушки испечь или лепешки пресные на воде или молоке. Не переживай, сейчас что-нибудь придумаю.

– Совсем про дом забыла с этими событиями.

– Чего ты Любу ругаешь? - рядом появилась Груша. – Она, между прочим, не для себя старается, а для всего люда, да и для нелюдей.

– А нам-то чего с ее стараний?

– Вот разнес бы Соловей-разбойник наш дом. Где бы мы с тобой жили? Стали бы бездомными, одичали. А Ваську надо было на свободе оставить? Пожрала бы людей, а потом и за нас принялась. Так что не бухти, всё Люба правильно делает, - сказала ему Груша.

Люба, пока их слушала, развела тесто на блины, немного, только чтобы несколько штук пожарить, себе, да Верочке, да домовушкам по одному блинчику. Нажарила, творога с сахаром и сметаной перетерла и в блинчики завернула. Домовушек угостила, две штуки отнесла во двор, положила под старую яблоню, да семечек с пшеном в кормушку насыпала. Просила Живу, чтобы все здоровы были, да чтобы скорей весна теплая пришла, да чтобы вода с улиц отступила. Расчирикались над ее головой птички, распелись. Улыбнулась Люба птахам и вернулась в дом.

– После завтрака надо будет сбегать к бабе Наде, да корову подоить, - сказала Люба, - Потом уже к Захару заглянуть, посмотреть, что там да как.

– У тебя телефон есть, возьми и позвони, - нахмурился Кузьмич. – А то опять приключения себе насобираешь с ними.

– А корову я тоже по телефону доить должна? – с усмешкой спросила Люба.

– Аглая корову подоит, - сердито ответил он.

– Аглая уже вчера вечером доила, и там молоко в сенях вчерашнее стоит. Пропадет добро.

При слове «добро» Кузьмич встрепенулся.

– Не должно добро пропадать, - помотал он головой, - Ты иди тогда. Из молока ведь можно и творога много наделать, и сметаны, и сливок, и сгущенки наварить.

– Сейчас Верочку покормлю, сама чай попью и пойду, - улыбнулась она. – Вы за