«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

Из этого эмоционального высказывания следует, что ливонских ратманов пугал не столько наплыв иноземных «гостей», который, если уж на то пошло, был залогом процветания их городов, сколько наблюдавшаяся девальвация городских привилегий, прав и свобод, благодаря которым ганзейские города Ливонии пребывали в исключительном положении посредников и не без выгоды для себя обеспечивали приток на Запад Европы столь востребованного ими русского сырья. Первым шагом к конечному устранению этой некогда устойчивой конструкции могло стать признание равенства прав на торговлю с русскими между ливонскими бюргерами и неизвестно откуда заявившимися «понаехами» — да простит меня читатель за этот вульгаризм! Во избежание этого ливонским горожанам и пришлось держать глухую оборону, используя в качестве оружия антигостевую политику, в которой, если отвлечься от непосредственно связанных с тем событий, можно обнаружить присутствие ценностных установок, что были присущи средневековому коммунальному сознанию.

Чтобы покончить с «ливонскими обременениями», «заморские» ганзейцы еще в начале 1545 года попытались расположить к себе ливонского магистра Германа фон Брюггенея, который указал магистратам ливонских городов покончить с их «новшествами», вредящим ганзейской торговле[221], но ничего не добился, поскольку своим приказом вышел за пределы подведомственных ему «дел земли», не имея полномочий вмешиваться в «дела купцов».

2) Судьба Немецкого подворья в Новгороде в середине XVI века

Петров двор, названный так по своему главному сооружению, католической церкви Св. Петра, более известный как Немецкое подворье, некогда располагался на Торговой стороне Великого Новгорода близ пристани и Торга, где-то между Ильиной и Михайловой улицами и являлся одной из четырех ганзейских контор, расположенных, кроме Новгорода, в Лондоне, Брюгге и норвежском Бергене, которые наряду со стапелями образовывали костяк всего ганзейского экономического пространства. Пользование конторами считалось привилегией, распространявшейся исключительно на граждан ганзейских городов, благодаря которой они получали не просто место проживания и ведения торгового обмена в чужих краях, но и возможность консолидации в пределах общего правового поля, образованного ганзейскими обычаями, пожалованиями государей, пунктами договоров и положениями уставов, в случае с Новгородом — Новгородской шры (скры, шраги)[222]. В 1494 году Немецкое подворье по не вполне понятным причинам было закрыто великим князем Иваном III[223], что положило начало затяжного кризиса русско-ганзейской торговли, продолжавшегося до заключения в 1510 году торгового мира и возрождения Немецкого подворья четырьмя годами позже. Состояние новгородской конторы после 1514 года оказалось много скромнее, чем веком раньше, но ганзейцы на заседаниях ганзетагов долгое время упорно выступали за его благоустройство и поддержание, возможно, в заботах о престиже Ганзы, возможно, из-за опасения конкуренции[224]. Русско-ганзейский торговый мир 1514 года действовал почти без изменений до начала Ливонской войны[225], но периодически в ганзейской среде возникала идея об отправке посольства в Москву от имени всей Ганзы с той или иной целью, как это было в 1520–1521, 1534, 1545, 1549, 1551, 1555, 1556–1557 годах[226], чего, однако, так и не случилось — первое с начала XVI века представительное посольство Ганзы появилось лишь в 1603 году при дворе Бориса Годунова[227]. До этого момента вопросы, касавшиеся русской торговли с Западом, в нарушение древнего обычая размежевания «дел купцов» и «дел земли», но в соответствии с изменившейся ситуацией, фиксировались в государственных договорах великого князя Московского, с 1547 года царя, с ливонскими ландсгеррами, которых представлял магистр Немецкого ордена в Ливонии. Таким образом были заключены русско-ливонские договоры 1521, 1530/1535, 1550 и 1554 годов.

В восстановлении Немецкого подворья 1509–1514 годов Ревель проявлял повышенную активность, вполне понятную с учетом его статуса «новгородского стапеля», множества ревельских бюргеров, занятых там в качестве купцов и гезеллен, опасений конкуренции со стороны «чужаков», которые, согласно расхожим слухам, намеревались взять подворье в свои руки и тем самым закрепиться на новгородском рынке[228]. Словом, восстановление новгородской конторы для ганзейцев определенно имело смысл, но сделать это без санкции всей Ганзы, зафиксированной в рецессах ганзетага, не представлялось возможным. Важно также помнить, что решение вопроса о Немецком подворье зависело от воли русского государя, но ливонские города, на которых по традиции возлагалась ответственность за дипломатический диалог с русской стороной, сами по себе были слишком малой величиной, чтобы без одобрения всей Ганзы наладить с ним полноценные контакты и обеспечить подписание соответствующего договора. Посольства в Москву сопровождались немалыми расходами, для покрытия которых тот же ганзетаг должен был, как обычно бывало в подобных случаях, предоставить финансирование, например, учредить в этих целях пунтцолль, «фунтовую пошлину» (puntzoll, puntghelt, pecunia libralis), взимавшуюся в ганзейских портовых городах с товаров и кораблей в случаях экстренной необходимости[229]. Вмешательства Ганзы в дела Немецкого подворья требовала также неспокойная обстановка, сложившаяся там вследствие преобладания мало чтивших порядок молодых гезеллен, распространения «необычной торговли», а также слабой гарантированности «старины» и русско-ганзейских договоренностей со стороны русских государственных структур. Новгородская администрация действовала в соответствии с принципом «раз император всех русских что сказал, то по-другому и быть не может»[230], даже если это противоречило укоренившимся правовым нормам. Приоритет государевой воли над обычаями, подчас подрывавший или даже разрушавший «старину», в отечественной историографии довольно часто воспринимается как результат укрепления субъектности централизованного Российского государства и упрочения его регулятивных способностей в торговых делах[231], и даже как свидетельство зарождения российского меркантилизма[232], хотя правильнее будет говорить о русском варианте начальной стадии огосударствления экономики в ее позитивных и негативных проявлениях, имевших место в ряде западноевропейских стран XVI века[233]. Возвращаясь к теме состояния Немецкого подворья в первой половике века, надо отметить, что свою лепту в его дестабилизацию вносило соперничество Ревеля и Дерпта за административное первенство, от чего, помимо прочего, зависел порядок распределения денежных средств от пунтцолля[234].

Привлекать внимание «заморян» к проблемам Немецкого подворья ливонским городам немало помогала общая установка ганзетагов первой половины XVI века на сохранение ганзейских контор в условиях переживавшегося ими кризиса[235]. Их кризисное состояние, как это показала Улла Кипта на примере конторы в Брюгге, предопределялось продвижением Ганзы по пути институционализации, замены отдельных ганзейских учреждений, к которым относились и конторы, системой административных институтов, на формирование которых была нацелена реформаторская программа ганзетагов середины столетия[236]. Благодаря стапельному праву и своим привилегиям конторы, как повелось исстари, являли зримое выражение ганзейского присутствия за пределами Священной Римской империи[237], однако с началом Нового времени расширение государственных прерогатив в сфере экономики предопределило девальвацию их привилегий и способствовало развитию индивидуального предпринимательства, которое все более настойчиво прорастало сквозь прорехи неуклонно разлагавшейся ганзейской