«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

Еще один важный аспект «ливонских обременений» вновь отсылает нас к проблеме торговых приказчиков, гезеллен, которые представляли в ливонских городах купцов Любека и в этом качестве торговали там беспошлинно. Использование услуг гезеллен в ливонской внешней торговле было среди любекских купцов очень популярно. На ганзетаге 1540 года, как следует из его рецессов, Герман Зикман свидетельствовал, что на протяжении 24 лет вел дела в Ливонии со своими гезеллен; Иероним Шинкель и Иоганн Плесков сами торговали там в юношеские годы, т. е. пребывая в ранге гезеллен[207] (28/2, fol. 9r.). Ревельцы, как это уже было видно в эпизодах с торговлей солью, отказались признавать за служащими привилегии их хозяев, а также, ссылаясь на постановления ганзетагов («из рецессов всех городов»), настаивали на обязанности гезеллен нести расходы на нужды города и платить положенные пошлины («они тоже должны помогать с тяжелыми расходами»). Помимо этого, они оспаривали возможность тем, «кто не проживает постоянно в Любеке или Ревеле, но извлекает там свои прибыли, жаловать бюргерские свободы» (28/1, fol. 6v.–6r.). Злоупотребления гезеллен выдает еще один случай, имевший место в Дерпте на рубеже 1530–1540-х годов. Случилось так, что местный бургомистр удостоверил сделку по закупке русских товаров двумя гезеллен, бюргерами этого города, и в записи указал их владельцами товара в отсутствие «какой бы то ни было машупии (maschuppie), будь то в Любеке или где-то там еще», хотя эти двое, как видно из жалобы, действовали в рамках машупии, выступая в роли посредников. Неизвестно, произошло это по злому умыслу или случайно, но в любом случае подлинные владельцы товаров из числа «заморян», на кого работали эти служащие, потеряли свою часть прибылей. И по поводу этого прецедента в жалобе заявлено: «Из этого можно ясно заметить, что ливонские города не думают ни о чем другом, кроме как основательно навредить [любекским] купцам» (28/4, fol. 17v.). Нет сомнения, что здесь присутствует такой характерный для того времени риторический прием, как плюрализация фактов, рассчитанный на усиление их эмоционального восприятия, что, однако, выдает озабоченность граждан Любека подобными прецедентами.

Чтобы ограничить круг гезеллен, занятых во внешней торговле, ввиду множества возникавших в связи с ними проблем, ливонские города постановили «не брать или не принимать молодежь и служителей из чужих наций для поддержания торговли под страхом утраты [нарушителем] городских и купеческих свобод и прав» (28/2, fol. 11v.). В этой, на первый взгляд, незначительной детали коренился глубокий смысл, поскольку подобный запрет нанимать в качестве торговых агентов чужеземцев существенно сокращал возможности любекских купцов по распространению своего предпринимательства через Ревель на рынки России и Швеции, главным образом, Выборга. Такой запрет был сродни препятствиям в изучении неганзейцами русского языка, которые ливонские города чинили своим конкурентам с XV века — и все для того, чтобы не утратить свое место посредников в торговле европейских стран с Россией[208].

Несмотря на то, что основным виновником покушений на свободу своей русской торговли «заморяне» считали Ревель, долю упреков за отсутствие лояльности к ним получил и магистрат Дерпта: «В Дерпте существовала свобода [товарообмена в кредит <...>, ныне же любекские купцы от того отстранены, и никого к тому не допускают» (28/1, fol. 2r.). Сорок лет назад Стюарт Дженкс опроверг ранее существовавшее убеждение, что Ганза противилась использованию кредитных операций и денежных сделок вместо традиционных меновых, указав на ситуативность ее «кредитной враждебности». Одним из ее наиболее заметных проявлений этот историк считал нежелательность кредитной торговли ганзейцев в России ввиду опасности конфликтов с русскими, способных привести к разрыву русско-ганзейских торговых отношений, а также «враждебности славян к кредитам»[209]. Последнее высказывание более чем сомнительно, поскольку в средневековом Новгороде и Пскове еще с домонгольских времен существовали развитые кредитные отношения как внутри, так и вне рамок общения новгородцев с Ганзой[210]. Поэтому неслучайно, что кредитные сделки наряду с прочими ганзейскими торговыми «инновациями» с русской стороны оказались широко распространены и оставили след в развитии русско-ганзейской «необычной торговли», самое прямое отношение к которой имели Дерпт и Псков как его ближайшие торговые партнеры. С начала 1530-х годов любекские купцы через своих гезеллен стали утверждаться на только что открытом Немецком дворе Пскова[211], и потому ограничения их кредитных и денежных операций в этом городе по инициативе ливонских магистратов, вне сомнения, крайне негативно отразилось бы на доходах подвизавшихся на псковском рынке любечан.

Большой блок сетований любекских купцов был посвящен многократному возрастанию платы за взвешивание доставляемых ими товаров (весчее, weghede) в ливонских городах. В одном из документов подборки сказано, что в старину в счет весчего ганзейцы, приезжавшие по торговым делам в Ливонию, платили 1 шиллинг за мешок перца, столько же за шиффунт (10 пудов, или 163,8 кг) воска, льна, пеньки, соли, свинца, олова, меди и прочих товаров, но к моменту составления жалобы, т. е. к началу 1550-х годов, за взвешивание мешка перца с «заморского» купца уже требовали 1 марку, или 16 шил., за шиффунт пшеницы — 9 шил., за прочие названные товары — по 6 шил. (28/4, fol. 13v.). Записка с заголовком «Сколько следует давать с товаров за взвешивание», использованная в качестве приложения к любекской жалобе, в целом подтверждает указанные цены: 6 шил. действительно взимали за шиффунт воска, шерсти или шелка, а также за бочку (форма упаковки, вмещавшая товар примерно в 1/16 часть ласта) меда и за 4 шиффунта деревянных предметов («бочка с деревом»). За бочку сала весом в 1 шиффунт полагалось 4 шил., за бочку льна весом свыше 4 шиффунтов — тоже 4 шил., т. е. по 1 шил. за шиффунт. Высокими были выплаты за металлические изделия, которые завозились в Россию через Ливонию зачастую в обход эмбарго и служили прикрытием для контрабанды[212]. Завес шиффунта больших котлов оценивался в 8 шил., тогда как в ряде случаев в счет шел штучный товар: круг олова 1 шил., моток латунной проволоки 3 шил. А за такую массивную продукцию, как пушки (bussen) и колокола (klocken), полагалось заплатить по 1 шил. за каждый шиффунт веса — тут в расчет брали значительную тяжесть каждого такого изделия. За мешок перца платили, как и в старину, 1 шил., за фунт шафрана — 1 пфенниг и столько же за 4 фунта гвоздики, муската и т. п. Детали в жалобе и записке могут не совпадать, что понятно ввиду