«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

Вопрос о дальнейшей судьбе новгородской конторы был вынесен на суд ганзетагов уже вскоре после ее возрождения в 1514 году. В 1517 году участники собрания провозгласили, что Немецкое подворье достойно сохранения, поскольку от него зависело процветание прочих контор («много лет оно сохранялось в качестве одной из четырех ганзейских контор, благодаря которой премного благоденствовали конторы в Брюгге и Лондоне»[238]). Тесную связь Немецкого подворья с конторой в Брюгге в плане пушной торговли много лет назад показал М. П. Лесников[239]. Что же касается его оживленных отношений со Стальным двором, как именовалась ганзейская контора в Лондоне, то с учетом быстрого развития английского флота легко понять потребность поставок туда русского строевого леса, смолы, пеньки и льна для изготовления парусины. Ливонские ганзейцы во главе с Ревелем ввиду этого предостерегали ганзейское сообщество от фатальных последствий перехода новгородской конторы к неганзейцам-«чужакам» или ее переноса из Новгорода в Нарву, на чем в 1515–1521 годах настаивал ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг, и запись на полях рецесса 1521 года «Господа из Ревеля очень настаивали на сохранении конторы в Новгороде»[240] дает представление о словесных баталиях на эту тему. В 1521–1525 годах в связи с ожиданием переговоров по продлению русско-ганзейского торгового мира реплики о вероятном переходе новгородской конторы к «чужим нациям» или к «ненемецкой нации» часто встречались в ревельской корреспонденции[241], а к концу 1520-х годов стараниями ливонских городов этот вопрос был включен в перечень наиболее актуальных задач Ганзы, направленных на противодействие ее наиболее сильным конкурентам.

Ганзетаг 1521 года, следуя инициативе представителей Ревеля, признал необходимость Немецкого подворья[242], но его решение, принятое в рамках «дел купцов», не нашло отражения в русско-ливонском договоре этого года[243], как и в договоре 1535 года[244] по той простой причине, что оба они относились к «делам земли» и касались государственных проблем. Вопрос о сохранении Ганзой Немецкого подворья в рамках продления торгового мира с Россией при некотором расхождении в мнениях был положительно решен участниками ганзетага 1540 года[245], вслед за чем следовало ожидать посольства Ганзы в Москву. Процесс его подготовки, однако, несколько затянулся, а меж тем весной 1542 года подворье в Новгороде сгорело при подозрительных обстоятельствах, о чем Любеку вместе с просьбой об оказании денежной помощи сообщили ратманы Дерпта[246]. В Любеке решили общими усилиями сохранить подворье, чтобы оно «не запустело или не перешло в чужие руки», после чего любекский магистрат предложил вендским городам профинансировать его восстановление путем либо увеличения платы за постой (шота), либо учреждения пунтцолля, средства от которого планировалось потратить на посольство в Москву и на строительные работы. Города «заморской» Ганзы предложение в большинстве своем поддержали, хотя и разошлись во мнениях в связи с выбором формы финансовой поддержки[247].

В 1545 году Любек, готовясь к переговорам с русским государем по поводу подворья, решил действовать напрямую, не прибегая к посредничеству городов Ливонии. В письме его магистрата к Ивану IV от 27 февраля говорилось, что вопрос о Немецком подворье требует разбирательства вместе «со многими привилегиями и свободами», из-за нарушения которых число приезжавших туда ганзейских купцов в последнее время сильно сократилось. «Совместно с союзными нам близкими и друзьями из 72 [ганзейских] городов мы желаем и очень склоняемся к тому, чтобы вновь обрести и получить это наше подворье в Новгороде и то поселение держать и продлевать, как повелось со старины, коль скоро города, их купцы, их бюргеры и уроженцы будут гарантированы в плане своей жизни, имущества и безопасности, а также станут пользоваться и довольствоваться своими привилегиями и свободами, остающимися по старине без нарушений и сокращений»[248]. Взамен великокняжеской милости, гарантировавшей ганзейским городам пользование Немецким подворьем и его привилегиями, они обещали великому князю Московскому, его наместникам и всей русской нации великую честь и славу в пределах всей католической Европы, что не могло не импонировать молодому государю, готовившемуся тогда принять царский венец. Это послание в 1545 году по неизвестной причине не было отправлено, но его полный латинский перевод от 20 февраля 1548 года[249] имперский город Любек использовал в качестве своего поздравления Ивану IV по случаю его венчания на царство; молодой государь в свой черед проявил благосклонность к Ганзе, от которой немало зависел успех столь важной для него миссии Ханса Шлитте[250]. Можно отметить, что именно ганзейцы, руководствуясь прагматическими соображениями, первыми из западноевропейцев признали царский титул русского государя и в официальных посланиях величали его в дальнейшем не иначе как «император» (Kaiser), или «император всех русских» (Keyser aller Russen). Правда, в документах из подборки Gravamina Livonica, не предназначавшихся для публикации, Ивана IV продолжали по старинке именовать великим князем, что подтверждает мнение А. И. Филюшкина о в целом индифферентном отношении западноевропейцев к его царскому титулу[251].

На ганзетаге 1549 года, где «заморяне» вновь подвергли критике враждебные им «ливонские обременения»[252], было принято решение об отправке в Москву представительного посольства в составе ратманов из Любека, Гамбурга, Данцига, Кёнигсберга, Риги и Ревеля, что шло вразрез с вековым ганзейским обычаем доверять посольские миссии в Россию ливонским городам, но, безусловно, демонстрировало повышенный интерес к русскому рынку «заморских» городов. Впрочем, посольство в Москву, запланированное на осень 1549 года, не состоялось, и вернуться к этой идее ганзейцы смогли только после жарких прений по поводу «ливонских обременений», которые случились между ливонцами и представителями Любека на их переговорах в Риге в 1551 году, а также на ганзетагах 1553–1554 годов, о чем свидетельствуют инструкция для делегации Кёльна, составленная в мае 1553 года, и выписка из рецесса заседания ганзетага «на Эрмита» (6 октября) 1554 года из подборки Gravamina Livonica.

Проблемы новгородской конторы, на первый взгляд, мало соответствовали задачам дня ганзетагов 1553 и 1554 годов, с которых стартовала программа внутриганзейских реформ[253], но в контексте связей Немецкого подворья с прочими ганзейскими конторами, прежде всего, со стапелем в Брюгге, к чему особо привлекалось внимание собрания[254], тема не выглядела сторонней. Господа Ганзы на тот момент вплотную приступили к решению вопроса о переносе нидерландской конторы из Брюгге в Антверпен, в связи с чем сторонники ее прежнего расположения выступили с обвинениями в адрес Ревеля в потакании голландцам и прочим неганзейцам, которые предпочитали закупать русские товары в Ливонии, а не в Брюгге, как того требовал обычай, из-за чего ганзейская контора там и пришла в полный упадок[255]. На