«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

отсутствия доказательств их единовременного возникновения, но тенденция возрастания весчего на ливонских рынках просматривается вполне определенно: если прежде оно исчислялось в 1 шиллинг с шиффунта веса любого товара, то после 1540 года его размер стал не только варьировать в зависимости от разновидности товара, но и немало вырос, в среднем в 4–9 раз. К этому надо добавить, что взимание весчего с чужеземных купцов, включая «заморян», в ливонских городах кратно возрастало, если они складировали там свои товары. В этих случаях перед их дальнейшей отправкой купцы должны были «те же самые товары вновь завесить, будто раньше этого не было, и заплатить столько же весчего» (28/4, fol. 13v.).

Записка принадлежала одному купцу, который производил подсчет взвешивания своих товаров за один конкретный раз. Ее содержание соответствует ганзейской традиции, согласно которой купец во избежание большого риска формировал партию товаров из разнообразных «артикулов». В данном конкретном случае мы замечаем отсутствие самых расхожих ганзейских импортных товаров — соли, сельди и тканей, поскольку автор записки, которым, скорее всего, был гезелле богатого купца, специализировался на доставке текстильного сырья (шерсти, шелка, льна), пеньки для изготовления канатов и веревок, металла (олова) и изделий из них (больших котлов, проволоки, пушек, колоколов), а также пряностей (перца, шафрана, гвоздики, муската, аниса) и экзотических южных продуктов (изюма, миндаля), которые, как показали недавние исследования, благодаря тесным контактам купцов Балтийского и Средиземноморского регионов не были в Ливонии чем-то необычным[213]. В перечень оказались включены товары ганзейского импорта и русского экспорта (воск, лен, пенька), что заставляет думать о том, что партия товаров готовилась для отправки не в Россию или Германию, а, скорее всего, в Швецию, в Выборг, который был тесно связан торговыми отношениями с Ревелем[214]. С учетом того, что груз измерялся десятками шиффунтов и в его состав входили пушки и колокола, ясно, что под погрузку готовился крупный корабль, а не легкие шуты, в большом количестве перемещавшиеся между Ревелем и шведской Карелией.

Возвращаясь к содержанию любекской жалобы 1551 года, отметим, что большим скандалом обернулись манипуляции властей Ревеля с грузовыми весами. Прежде всего любечан возмутила произвольная отмена обычая, по которому при взвешивании каждого шиффунта товара купцу полагался бонус в виде пяти лиспунтов (ок. 8,5 кг, пятикратно 42,5 кг) беспошлинного веса. В дополнение к тому ревельцы изменили шкалу грузовых весов (пундов, лодов), уменьшив значение каждого ее деления, шлепера (sleper), с 4 ½ лиспунта, как в Любеке, до 4 лиспунтов, «что является большим урезанием» (28/4, fol. 13v.–13r.). Вес товара, приходившийся на каждый шлепер, в разных ганзейских городах варьировал[215], но любечане потребовали от магистрата Ревеля привести в порядок весы, используя «старинную книгу шлеперов (Sleper)» (28/4, fol. 13r.). Источник с таким названием нам неизвестен, но можно предположить, что речь шла о постановлении ливонского штедтетага от 24 января 1519 года в Риге, в рецессе которого фиксировались размеры шлеперов в ливонских городах[216]. В ответ на это требование со стороны ливонцев было заявлено о наличии у них права вводить «всякие необычности» (alle unplicht) точно так, как в своем городе поступают ратманы Любека, и о намерении настраивать весы на свой манер, руководствуясь единственно пожеланиями своих сограждан (28/4, fol. 13r.).

Далее стороны подняли вопрос об измерении морского пути в зоне каботажного плавания вдоль ливонского берега. Вместо морских миль (Weke Sees), которыми он традиционно исчислялся, Любек, руководствуясь собственными интересами, вернее, интересами любекских фрахтовщиков, принадлежавших к числу его господ, приказал властям ливонских портовых городов учредить систему западных кеннингов (kenninge) — отрезков длиной 12–18 морских миль, каждый из которых отмечался специальными знаками, позволявшими морякам ориентироваться и отмечать пройденный путь[217]. Предполагалось, что расходы на это возьмут на себя ливонские города. Поэтому в ответ магистрат Ревеля принял решение о взимании с ганзейских кораблей, заходивших в его гавань, «необычный побор» (ungewontlichen upgesettedenn) в виде «портовых денег» (havenn gelde), которые предполагалось направить на строительство в порту оборонительного бастиона, больверка: «Корабли облагаются совершенно обременительно, а именно с 50 ластов по три рижских марки, а с сотни ластов шесть марок. Если корабль большего размера, то [с него берут] 98 марок и в дальнейшем, как бы часто он ни приходил, с него следует давать те же деньги, которые поистине не маленькие» (28/4, fol. 15v.–15r.). Не исключено, что введение кеннингов имело отношение к отмеченному в жалобе вздорожанию фрахта малотоннажных шутов, предназначенных для каботажных плаваний (28/1, fol. Зг.), ведь нужно же было ревельским властям компенсировать расходы города по установлению путевых отметок.

По идее, в папке Gravamina Livonica вполне логично было бы видеть протокол совещания ливонских городов с представителями Любека в Риге от 14–25 сентября 1551 года, для которого и была составлена любекская жалоба со всеми ее приложениями. Из тезисного изложения решений этого совещания в статье Г. Холлина[218] известно, что любечане там намеревались отстоять для своих сограждан свободу торговли с русскими в городах Ливонии, которая, по их словам, была пожалована датскими королями и ливонскими магистрами, которые являлись носителями государственной власти в Риге и Ревеле. В рассматриваемом документальном комплексе этого документа нет, хотя нельзя исключить, что он там имелся, но был потерян — во всяком случае, в одном из ее документов от 1559 года есть ссылка на решения данного совещания (28/7, fol. 33r.).

Воспользовавшись его копией из собраний Ревельского магистрата в Таллинском городском архиве, отметим, что ливонские города в ответ на заявление представителей Любека о праве на торговлю с русскими в Ревеле, пожалованном в старину его государями, не пожелали его признавать, так как городской совет его не ратифицировал. Все ливонские ратманы, присутствовавшие на собрании в Риге в 1551 году, проявляли единодушие в признании правомерными ограничения «гостевой» торговли как пагубной для их сограждан и расходившейся с городским правом: «Мы <...> выступаем против необоснованного требования ослабить наши города тем, что получение прибылей, на которые [наши] сограждане имеют больше прав, чем гости и чужаки, будто бы должно быть свободным». И далее: «К тому же обстоятельства теперь совсем иные, чем прежде, потому что число жителей сильно увеличивается, и все хотят кормиться и жить за счет русской торговли, особенно в Ревеле, куда русские с Пятидесятницы[219] до Варфоломея [24 августа] прибывают в небольшом количестве. Здесь испокон веков торговали только новгородские купцы, а теперь и новгородские, и стокгольмские, и бергенские, английские, нюрнбергские, франкфуртские без различия <...>. Теперь порядка нет, все действуют без различия и принимаются как граждане. Чья вина? Вот