«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

XV века с легких пикировок сторон, чтобы столетие спустя, на начальном этапе Ливонской войны, принять необратимый характер и стать одним из факторов военно-политического поражения Ливонии, оставленной ганзейскими городами без помощи.

Исход противостояния ливонцев с «заморскими» ганзейцами, равно как и успех внутреннего переустройства Ганзейского союза в середине XVI века[177], во многом зависели от экономико-политического потенциала главы «заморян», Любека, который, хоть на деле и был, используя выражение К. Янке, «королевой без тела» (a queen without its body), т. e. без подданных, имел основания претендовать на звание «главы Ганзы» — хотя бы как источник любекского права, имевшего для ганзейских городов исключительное значение[178]. Амбиции ливонских городов в русской торговле являлись для Любека одним из главных настораживающих вызовов наряду с прочими неоднократно здесь упоминавшимися проявлениями кризисного состояния Ганзы первой половины XVI века, а именно с неуклонным ослаблением ганзейских контор и стапелей, прогрессировавшей автономией городов, постепенным распадом ганзейской сети, дроблением ганзейского пространства, возросшими прерогативами европейских государей в международной торговле, — всего того, что происходило с Ганзой в обстановке развернувшейся с конца XV века «битвы за Балтику»[179]. Все эти обстоятельства легко могли поставить под вопрос дальнейшее существование Немецкой Ганзы с ее довольно слабой административно-правовой, военной и политической организацией[180], за чем следовало ожидать понижения престижа Любека, утрату им роли главного «менеджера», ответственного за распределение грузопотоков в Ганзейском регионе, и как следствие, сокращение его доходов.

Эта малоприятная тенденция обозначилась уже к концу XV века, когда торговые обороты Любека стали заметно сокращаться[181]. Дело осложнялось тем, что противостоять ей и бороться за сохранение лидерства в Ганзе Любеку предстояло в условиях доминирования не старых «сетевых», а конфедеративных отношений. Одним из путей достижения желанной цели для него могло стать расширение своего долевого участия в поставках на западноевропейский рынок русских товаров, спрос на которые в XVI веке неуклонно возрастал, и превращения русского Северо-Запада в собственное торговое «подбрюшье», хинтерлянд, территорию поставок экспортной продукции, как правило, продуктов питания и сырья. И работу по достижению этой цели Любеку требовалось начать с кардинальной перестройки своих отношений с ливонскими городами, главным образом с Ревелем, поскольку торговля с Россией, говоря словами финского историка Г. Миквитца, представляла собой «жизненный нерв» его экономики[182], давая право считаться в ганзейской среде «новгородским стапелем». Словом, Любеку следовало обеспечить собственное прочное присутствие на русском рынке, чтобы перестать обращаться к посредничеству ганзейских городов Ливонии в своей русской торговле.

Вместе с тем нет никаких сомнений, что развитие событий в подобном направлении никак не могло устраивать ни одну из трех ливонских торговых «коммун» — Ригу, Ревель и Дерпт, которые проявили готовность любыми способами противодействовать Любеку и прочим «заморянам», чтобы отстоять свое исконное место в русско-ганзейской торговле. При довольно низком уровне развития городского производства в Ливонии и общей зависимости ее экономики от экспорта сельскохозяйственной продукции[183] утрата ее городами торгового посредничества в балтийской торговле привела бы страну к полному краху. Ливонским городам было что терять в противостоянии «заморянам», и потому полем битвы для них, как следует из документов под грифом Gravamina Livonica, стали все три пространства, на которых к середине XVI века сконцентрировалась торговля «заморских» ганзейцев с русскими купцами, предполагавшая участие ливонских ганзейцев — рынки ливонских городов, Немецкое подворье в Новгороде и многочисленные, в настоящее время еще только выявляемые локусы русско-ганзейской «необычной» торговли. Сложные маневры участников противостояния в отношении друг друга нашли отражение в представленной выше ганзейской документации, которая проливает свет на причинно-следственные связи и сущность изменений русско-ганзейских отношений, имевшие место в преддверии Ливонской войны.

1) Русская торговля «заморских» ганзейцев в городах Ливонии

Красной нитью сквозь всю документацию комплекса Gravamina Livonica проходит констатация многочисленных нарушений магистратами Риги, Ревеля и Дерпта свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах. Запреты на торговлю иногородних/иноземных купцов, или «гостей», друг с другом в зоне действия стапельного (складского) права того или иного города в полной мере соответствовали старинному ганзейскому обычаю «гость да не торгует с гостем», который предполагал заключение ими торговых сделок лишь при участии кого-нибудь из местных бюргеров, т. е. на условиях так называемой машупии, или кумпанства[184]. Первоначально это правило касалось только «чужаков», но не членов Ганзы, имевших равный доступ к ее привилегиям, но отступления от этого негласного правила стали появляться уже в XV веке. Во всяком случае, известны запреты на беспосредническую торговлю иногородних ганзейцев с русскими «гостями» в Риге в 1456–1460 годах[185], хотя повсеместное распространение и большой общественный резонанс «гостевые запреты» такого рода приобрели в ганзейских городах Ливонии несколько позже.

Появление в городах Ливонии «гостевых» запретов, или «гостевых» ограничений, чаще всего объясняется накалом конкурентной борьбы за высокоприбыльный русский рынок, в которую оказались втянуты не только «чужаки» в лице датчан, голландцев, англичан и пр., но и представители разных анклавов ганзейского сообщества, в первую очередь вендского («заморского») и ливонского[186]. В очерке, посвященном экономическим и политическим связям Ганзы, Ливонии и «Московии» Э. Тиберга 1995 года, не утратившем своей научной значимости до наших дней, в качестве отправной точки «гостевых» противоречий назван рубеж 30–40-х годов XVI века[187]. Скорее всего, так оно и было, поскольку первый серьезный ответ на вызывающее поведение ливонских городов, в котором проявились мобилизационные возможности «заморян», был произведен ими на Любекском ганзетаге 1540 года, рецессы которого оставались важным козырем в их руках в течение как минимум 20 последующих лет. Выписка из рецессов была включена в текст жалобы любекских купцов, составленной предположительно в 1551 году для переговоров с ливонскими городами по фактам «ливонских обременений» в Риге. Из выписки следует, что на заседание ганзетага в качестве свидетелей нарушений ливонцами старинных обычаев, касавшихся свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в Ливонии, пригласили ряд именитых купцов и ратманов Любека, которые, говоря их словами, «действовали и торговали в землях Ливонии свыше тридцати и сорока лет», пошлин со своей русской торговли не платили и не страдали от запретов на те или иные товары, а теперь полностью лишились полагавшихся им льгот и несут большие убытки (28/2, fol. 8v.–10v.).

Свидетели признавали законность некоторых ограничений в своей русской торговле, в частности недопустимость закупки русских товаров со шведских кораблей — имеются в виду шуты (schute) карельских крестьян, часто появлявшихся в порту Ревеля, поскольку такие запреты предусматривались постановлениями ганзетагов против «выборгских плаваний»[188]. Сомнению также не подлежали запреты мелочной торговли, которой промышляли торговцы низшего звена,