«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

встречается упоминание о любекских гезеллен, которые, не будучи владельцами основного торгового капитала, а значит, полноправными фигурантами русско-ганзейской торговли, негласно присваивали привилегии своих работодателей, надо думать, на освобождение от пошлин, и пользовались ими в убыток городу Ревелю и его бюргерам. Кроме гезеллен названы и другие недобросовестные лица. К их числу, в частности, отнесены крестьяне из Дитмаршена, области на границе с Данией, и «прочие запрещенные [торговцы]» (andere vorbiddenn), промышлявшие в Ревеле соляным «бизнесом», которые приписали себе привилегию любечан и благодаря ей смогли вывезти из Нарвы импортную соль, скорее всего, в Новгород или Псков (28/1, fol. Зr.).

«Гостевые ограничения» в ливонских городах отнюдь не сводились к простому запрету на участие в прибыльной русской торговле «заморских» ганзейцев. Например, в случаях с солью, если «заморянин» или его служитель не сбывали ее местным бюргерам, а находили покупателя среди приезжих русских купцов, они должны были заключить с ним сделку «на условиях машупии» (28/1, fol. 4v.). Машупия (Maschuppie, mascopei), или «кумпанство» (cumpanei, compagnia)[198] являлись разновидностью торговой кооперации, которая предполагала обязательное участие в сделке «гостей», выступавших в роли продавца и покупателя, еще и посредника из местных уроженцев, который мог рассчитывать на выплату комиссионных (28/1, fol. 4v.). Такая форма сотрудничества, по мнению любечан, сама по себе не противоречила свободе соляной торговли, поскольку являлась частью обычая, поскольку к началу 1550-х годов практиковалась уже более полувека, как это доказано «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). И хотя такая форма кооперации ввергала торговых партнеров, вынужденных оплачивать услуги посредников, в дополнительные расходы, купцы из Любека соглашались с этим условием из опасения, что ввиду нараставшей «нидерландизации» балтийской торговли[199] потеряют место основного западного поставщика соли на русский рынок, уступив его голландцам, благо, на момент составления жалобы те, как это было известно ее составителям, уже вовсю промышляли в Ревеле подобными «махинациями» (felschup) (28/1, fol. 4v.–4r.).

Магистраты ливонских городов устами своих представителей на ганзетагах всячески отрицали покушения на свободу русской торговли «заморян» и в качестве доказательства ссылались, в частности, на согласие любекских ратманов соучаствовать в финансировании ганзейского посольства в Москву, прозвучавшее на ганзетаге 1540 года. По этому поводу ливонские участники собрания заметили: «Ведь если бы торговля с русскими не была свободной, им [господам Любека] не было б нужды позволять обременять таким образом себя и свои товары» (28/2, fol. 10r.). Вместе с тем они не преминули заметить, что свободу торговли ганзейцам жаловали ливонские государи (ландсгерры), имея в виду магистров ливонского ответвления Немецкого (Тевтонского) ордена, которые с 1347 года, после покупки орденом Северной Эстонии у датской Короны, представляли в Ревеле власть его верховных магистров, в то время как запрет прямой торговли иноземных «гостей» друг с другом относится к старинным городским обычаям Ревеля и потому не может считаться отрицанием принципа свободы (28/1, fol. 5r.).

Будучи частью городского права, неподвластного ландсгеррам, которые ведали «делами земли» (lantsacke), но не «делами купцов» (kopmansacke)[200], «гостевые» ограничения тем самым утверждались как компонент сугубо внутригородской жизни, и их наипервейшей целью провозглашалось благоденствие и повышение доходов ливонских бюргеров. Обязательства горожан, вытекавшие из городских привилегий, образовывали правовой фундамент любого ганзейского города[201], чем и объясняется убежденность ливонских ратманов в справедливости исключительности статуса их сограждан, которые в отличие от иноземцев несут общественные, военные и государственные повинности, отвечая за них жизнью и имуществом. В Ревеле, в частности, заявляли о необходимости в сжатые сроки силами горожан построить в порту укрепление в виде больверка, улучшить дороги, башни, валы и стены, оснастить их необходимыми постройками, от чего обычно бывают избавлены «заморяне» и «чужаки», которые только и умеют, что наживать себе капиталы за счет ревельцев (28/1, fol. 6v.). Обращает на себя внимание, что «заморские» ганзейцы в этом контексте уравнены с неганзейцами-«чужаками» на том основании, что те и другие не несут городских повинностей, вследствие чего они на равных должны считаться в ливонских городах «гостями» со всеми вытекавшими из этого звания последствиями.

Среди доказательств того, что русская торговля для купцов из Любека и «прочих, кто в Ганзе», в ливонских городах абсолютно свободна, их магистраты указывали на право любечан закупать там весь ассортимент русских товаров, как то «воск, белку, куницу, соболь, выдру, ласку, горностай, лен, сало, пеньку и всякий товар, который русские вывозят [из России], без всякого исключения» (28/1, fol. 6r.). При этом, однако, было оставлено без ответа пожелание любечан не исключать ничего из импортируемых ими западноевропейских товаров, среди которых названы соль, сельдь, зейм как разновидность меда, свинец, латунная проволока, квасцы, финики, изюм и пр., которые предназначались для доставки в Нарву, Дерпт или Новгород. Вышеприведенный пример соляной торговли в Ревеле подтверждает существование там определенных ограничений, как и хорошо известные, правда, не слишком эффективные запреты отправки в Россию оружия и стратегического сырья, включая металлический прут, латунь, олово, медь, инициированные ливонскими ландсгеррами[202]. В условиях эмбарго со стороны государей, т. е. в рамках «дел земли», ливонские города попросту не имели возможности гарантировать вседозволенности заморского импорта, чего добивались от них господа «заморяне», и лишь режим «необычной» торговли позволял решать подобные проблемы без особой огласки.

Очередным камнем преткновения по поводу «ливонских обременений» явились запреты магистрата Ревеля «заморским» ганзейцам доставлять свои товары в Нарву для продажи русским купцам, иными словами, то, что в ганзейской среде именовалось «нарвскими плаваниями». Любечане в связи с этим жаловались: «В прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что по особому расположению (uth sunderlicher gunst)» (28/1, fol. 2v.). Нарва, как и соседствовавший с ней Ивангород, к тому времени уже стали местом сосредоточения западноевропейских товаров, предназначенных для торговли с Россией, и одной из главных торговых площадок для приобретения русской экспортной продукции[203], хотя Ревель, продолжавший видеть в Нарве всего лишь собственный пригород, всячески пытался сковать ее предпринимательскую активность, в частности, чинил препоны ее планам по вхождению в Ганзейский союз[204]. «Нарвские плавания», совершавшиеся ганзейцами в обход ливонских городов, как принято считать, стимулировали низкие закупочные цены на русскую продукцию[205], и потому число участвовавших в них купцов к неудовольствию Ревеля год от года возрастало, что создавало условия для процветания такого рода предпринимательства в годы Ливонской войны[206]. В ответ на упреки любечан по поводу запретов «нарвских плаваний», справедливость которых в данном случае сомнений не вызывает,