«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

кремеры (kremere), они же хокеры (Hockers)[189] (28/2, fol. 8 г.). В остальном же, по словам одного из свидетелей, Готке Энгелынтеде, «он никогда ничего другого не знал и не слышал, но только то, что купцы из Ганзы во всех городах Ливонии пользуются такой же свободой, как и их [ливонских городов] бюргеры» (28/2, fol. 9r.–10v.). В том же духе высказались и прочие «эксперты»; некоторые даже предложили заплатить золотыми гульденами тому, кто предоставит факты, опровергавшие эти их слова (28/2, fol. 9v.). Среди аргументов в доказательство прежней неограниченной свободы «заморских» ганзейцев в городах Ливонии прозвучало, что приезжавшие туда русские «гости» «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.), хотя нельзя исключать, что в случае с этой репликой мы имеем дело с полемическим приемом.

Главное в «ливонских обременениях» образца 1540–1550-х годов заключалось в том, что они представляли собой отнюдь не одиночные, разрозненные акции, а комплекс экономически и политически выверенных мероприятий, нацеленных на подмену старинного положения о равноправии всех ганзейцев, которые использовали ганзейские стапели Ливонии для получения прибылей от торговли с русскими купцами, положением об исключительности прав на то ливонских бюргеров, предполагавших введение торговых ограничений для ганзейских «гостей», не принадлежавших к ливонским городским общинам. В жалобе любекских купцов 1551 года перечисляются пункты осуждения ливонских городских властей, а также указания по ведению полемики с ливонцами для лиц, представлявших интересы любечан; документальные приложения в виде рецессов 1540 и 1554 годов и справки о размерах весчего при завешивании ганзейских товаров должны были оказать им в том содействие.

С позиций составителей жалобы, принадлежавших страдавшим от «ливонских обременений» любекским купцам, первым по значимости моментом в совокупности проблем являлась торговля солью, чрезвычайно востребованной в самой Ливонии, а также в России и Скандинавии и как продукт питания, и как средство консервирования. Продукция Люнебургской Салины, а следом французская морская соль из Байо и Бруажа или португальского Сетубала доставлялись в Любек, уже в XIV веке ставший чем-то вроде балтийского соляного «хаба», чтобы оттуда через ревельский порт, где ее обменивали на ливонское зерно, ее можно было переправить восточным и северным соседям[190]. Любечане жаловались, что соль, которую со старины возили в Ревель, чтобы продавать там свободно и беспошлинно, стала облагаться пошлиной, причем очень высокой, когда с каждого ласта соли (ок. 2418 л, или 1866 кг), предназначенного для доставки в Россию, брали один фертинг, т. е. четверть серебряной марки (28/4, fol. 16r.). Из другого же источника известно, что в том же Ревеле неганзейцы платили в качестве пошлины 1 марку и 7 шиллингов за партию соли ценой 100 марок[191].

В дополнение к тому любекские купцы указывали на убытки, которые несли при реализации так называемой «фрахтовой соли» (fracht solte), которая доставлялась кораблем, принадлежала купцу-фрахтовщику, который от ее объема оплачивал фрахт — как правило, от ¼ и до ½ от общей стоимости груза[192]. Соль для вывоза в Россию для любекских купцов и местных уроженцев в порту Ревеля закупали торговые агенты, гезеллен, молодые служащие (Junge knechte) (28/1, fol. 2r.), которые не упускали случая заиметь свой маленький гешефт. Соль доставляли в Ливонию в бочках любекского, вернее, люнебургского стандарта (Travetonne, Salctunne), а также россыпью, «безмешочно» (ungesekket), как обычно поступали с морской солью из Байо[193] (seesaltz), менее качественной и не такой дорогой, как люнебургская каменная tonnesaltz[194]. В обоих случаях служащим надлежало засыпать соль в стандартные мешки весом около 80–135 кг, поскольку русским ее продавали исключительно «омешоченной» (gesekket, in sekken). При расфасовке же предоставлялся удобный случай отсыпать соли больше предусмотренного сделкой и присвоить излишки, чем и пользовались предприимчивые гезеллен («насыпают присвоив себе соль без всякой разницы на большие суммы, чтобы ее по своему желанию вывозить и поставлять») (28/1, fol. 2r.–3v.), чтобы потом присвоенное уже от своего лица переправлять в Нарву, Дерпт и Выборг, получая прибыль. В то же время в Ревеле владелец товара, фрахтовщик из Любека, по причине недогруза нес немалые убытки, поскольку, оплатив фрахт за полный объем товара по 20–30 марок за ласт[195], вынужден был из-за кражи продавать гораздо меньше и недополучал доход.

Ущерб возрастал еще в связи с тем, что к середине XVI века соль в Ревеле упала в цене настолько, что, по свидетельству современных исследователей, доходы от ее продажи покрывали не более 46,5–68,1 % стоимости закупавшейся ганзейцами ливонской ржи[196]. Чтобы не оказаться в убытке, любекские купцы произвольно завышали цены на соль («они устраивают для них [ревельцев] дороговизну при закупках») (28/1, fol. 3v.), что те ставили им в вину. В ответ же слышали, что без установки принудительного соответствия стоимости соли и «дорогой», как значится в том же документе, ржи соль по причине дисбаланса цен приносит любекцам мало дохода или, говоря их языком, «превратилась в грязь» (in den dreck gejaget) (28/1, fol. 3r.). Впрочем, сгладить ценовые расхождения купцам из Любека все равно не удавалось, и цены на соль в Ревеле разнились год от года, завися не от чьих-то злокозненных или благих намерений, а исключительно от объемов поставок, причем расширение круга ее поставщиков, которое явственно обозначилось с появлением соли из Франции и Португалии, объективным образом влияло на снижение цен[197].

Необходимость паковать соль в мешки доставляла оптовому покупателю дополнительные расходы, которые еще более возрастали вследствие подорожания мешковины — надо думать, из-за повышенного спроса: «Мешковина (sacklowent) к выгоде русских поднялась до высокой цены» (28/1, fol. Зr.). «Выгода русских» происходила из-за того, что русские покупатели соли, хоть и требовали от ганзейцев продавать ее в мешках, сами не обязаны были тратиться на закупку мешковины и трудозатраты на расфасовку, равно как не несли убытков от не вполне честного предпринимательства ганзейских гезеллен. Все это выпадало на долю любечан, которые принимали с кораблей фрахтовую соль, чтобы использовать в торговле с русскими купцами.

Переходя к следующему пункту любекской жалобы, надо отметить, что купцы из Любека вместе с прочими «заморянами» первоначально и впрямь торговали в Ревеле беспошлинно, и в этом любекские купцы, приглашенные дать показания на ганзетаге 1540 года, против истины не погрешили. Однако проблемы стали возникать, когда по мере расширения соляной торговли в ливонских городах в ней стало участвовать множество народу, не имевшего права пользования ганзейскими привилегиями, но всеми способами старавшегося его приобрести. Среди контраргументов, с помощью которых ревельцы пытались отклонять упреки оппонентов по поводу непомерных пошлин,