«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

ганзетаге 1553 года ряд делегатов из немецкого Заэльбья даже инициировал запрет продажи неганзейцам русских товаров в прусских и ливонских городах, что было крайне невыгодно для Ревеля и Данцига, но ревельцы в предвкушении возрождения Немецкого подворья в Новгороде сочли для себя возможным согласиться на это условие[256]. Они уверяли присутствовавших, что великий князь Московский весьма расположен к ганзейцам и ожидает их посольство, для которого уже выслал подорожные грамоты[257].

Возможно, уважаемый читатель сочтет слегка затянутой предысторию появления документа 1554 года из папки Gravamina Livonica с выпиской рецесса заседания ганзетага от 6 октября, посвященного «русским делам» Ганзы и, главное, ее новгородской конторе, но без понимания случившегося с ней в предшествующие годы трудно будет уловить суть уготованных ей перемен. Вопрос о сохранении Немецкого подворья в Новгороде участники ганзетага 1554 года, как и годом ранее, посчитали приоритетным при вынесении решения о возможном перемещении основной ганзейской конторы, стапеля, из Брюгге в Антверпен (28/5, fol. 19v.). Они опасались, что из-за потери конторы в Новгороде ганзейские города утратят свои привилегии в торговле с Россией[258], включая право «чистого пути», льготы по пошлинам и прочие правовые гарантии, объединенные понятием «старина», которые фиксировались русско-ганзейскими договорами и имели прямую связь с Немецким подворьем.

На протяжении трех десятилетий после восстановления Немецкого подворья в 1514 году в роли основного поборника его сохранения выступал Ревель, однако при рассмотрении этого вопроса на ганзетаге 1554 года на первое место выдвинулась Рига. Ливонские города там представлял рижский бургомистр Юрген Пален, при том что Рига была больше заинтересована в литовско-белорусском, а не в новгородском рынке[259]. Настаивая на выполнении постановления ганзетага 1549 года, в принятии которого Пален принимал участие еще будучи ратманом, он недвусмысленно дал понять, что в отсутствие Немецкого подворья ганзейские города рискуют утратить русский пушной рынок, который уже и так прибирали к рукам «очень многие люди — литовцы, краковцы, пассаусцы и прочие, которые ее [пушнину] держат в своих руках и доставляют в Лейпциг и прочие места» (28/5, fol. 19r.). Делегаты прочих ганзейских городов в целом с тем согласились, хотя при мысли о введении пунтцолля на нужды новгородской конторы и посольства в Москву большого воодушевления не проявили, даже сочли подобное нерациональным. Поскольку, однако, Ревель уже заручился предварительным согласием царя, представители городов решили согласиться с этой мерой в ожидании если не участия русского государя в содержании подворья, то хотя бы заверенных им гарантий безопасности для его обитателей.

Председательствующий на собрании бургомистр Любека, имя которого в тексте опущено, также высказался за то, что следует «сохранить ганзейский стапель в Новгороде как дополнение к конторе в Брюгге или где еще может располагаться [ганзейская] резиденция в Нидерландах», и при этом не преминул отметить, что без новгородского подворья и связанных с ним больших расходов можно было бы вполне обойтись, если бы три главных ливонских города не препятствовали русской торговле купцов «заморской» Ганзы на своей территории (28/5, fol. 19r., 21v., 23r.). Новгородская контора в условиях «ливонских ограничений» нужна была любечанам как зона свободной торговли, альтернативная ливонским городам с их антигостевой политикой. Более предпочтительным считалось иметь возможность, «чтобы все купцы, принадлежащие к Ганзе, как повелось со старины, могли бы там [в Ливонии] у русских свободно покупать и продавать», но поскольку ливонцы не хотят отменять свои запреты «во имя старинного родства и ради блага их городов» (28/5, fol. 21r.), нужно озаботиться расширением пропускной способности новгородской конторы. Любопытно, что при таком раскладе любечане допускали для своей русской торговли замену Новгорода «другими подходящими местами и дорогами» (annderen gelegenn ordenn unnd wegenn) (28/5, fol. 21r.) и даже зондировали для того почву в новгородских правительственных кругах, правда, пока безрезультатно.

Подобные усилия воспринимаются как знак первого проявления в кругу «господ» Любека, тесно связанных с международной торговлей, идеи «русского стапеля», предполагавшей создание сети любекских торговых факторий непосредственно в России. В документе 1554 года эта мысль наблюдается еще в эмбриональном, неоформленном состоянии, но пройдет не так много лет, и она заявит о себе в торговой стратегии Любека начала 1570-х годов[260]. Пока же руководству Любека, для которых ведущая роль Ревеля и Дерпта в новгородской конторе не представляла секрета, более перспективным казалось устранение «ливонских обременений». По этой причине бургомистр Любека не упустил случая пригрозить ливонским городам вероятностью негативной реакции русского государя на запреты торговли «заморян» с его подданными в городах Ливонии, из-за чего тем трудно будет рассчитывать на его благосклонность (28/5, fol. 21 г.–22r.)[261]. Взывая к разуму участников ганзетага, он просил их повлиять на ливонские магистраты, чтобы те перестали вредить «заморянам», но стали себя вести справедливо и как надлежит поступать соседям.

Рижский бургомистр Пален, представлявший на ганзетаге три ливонские «коммуны», в своем ответном слове указал, что их господа едины во мнении относительно необходимости восстановить Немецкое подворье, но что касается пунтцолля, то он не имеет от них четкого указания. И поскольку разговор все время возвращался к проблеме свободной торговли с русскими купцами в Ливонии, бургомистр указал, что считает актуальным заявление, сделанное «господам любекским посланцам» «где-то два года тому назад», причем речь явно шла о переговорах в Риге 1551 года, о которых говорилось выше. Говоря же о ливонских «гостевых» запретах, он опять обратился к прискорбному состоянию новгородской конторы, откуда ганзейцы вытесняются множеством «чужаков» и «чужих наций», и заметил, что во избежание подобных прецедентов в ливонских городах их власти теперь «двери и окна открывают не каждому», из-за чего уровень торговых прибылей падает и любечанам не приходится рассчитывать на равные доходы с местными бюргерами. В защиту ливонских ратманов было произнесено, что подобную политику «справедливости ради нельзя вменять им в вину» (28/5, fol. 22v.–22r.). Его оппоненты из числа «заморян» сочли такую позицию неубедительной и указали на грубейшее нарушение властями Риги, которых Пален и представлял, ганзейских традиций, в частности, продажу «чужакам» — перво-наперво голландцам — «стапельных товаров», подлежащих реализации исключительно в рамках Ганзы с доставкой на стапель Брюгге. Ответ был прост: «Если в их городе это им [чужакам] не разрешать, то они отправятся в Дюнамюнде [пригород Риги в устье р. Даугавы] и там будут получать все для себя необходимое, чему они [рижане] не смогут воспрепятствовать» (28/5, fol. 22r.). Рижскому бургомистру, как видно, были хорошо известен порядок ведения «необычной торговли» близ его города.

Продолжать прения в подобном духе, когда ни одна сторона не собиралась уступать другой, вряд ли имело смысл, и потому собрание вернулось