«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

Любекские купцы в ливонских городах не относились к категории «запрещенных» (vorbiddenn), как, например, крестьяне из Дитмаршена или подданные шведской Короны, но их жалоба 1551 года, представленная в первом разделе настоящей работы, содержит ряд разрозненных упоминаний об использовании ими «необычной торговли» и попытках ее пресечения ливонскими магистратами. В первую очередь тут уместно вспомнить о высоких штрафах за покупку любечанами русских и шведских товаров прямо с борта карельских шутов в порту Ревеля (28/2, fol. 8r.), надо думать, в возмещение запретов ганзетагов на «выборгские плавания», о которых речь чуть дальше.

В отсутствие ливонских запретов в любекской жалобе не было бы нужды вспоминать торговлю кремеров (хокеров) (28/2, fol. 8r.), мелких торговцев, чей капитал не превышал 1 тыс. марок. В Любеке они образовывали братство или компанию вне Ганзы, наиболее богатые из них вели дальнюю торговлю, чаще всего в Швеции, а также в Ревеле и Риге, и своим посредничеством в «необычных» сделках помогали обходить существующие ограничения[295]. Внимание любекских купцов к проблемам кремеров свидетельствует, что те при случае пользовались их услугами.

Обходить обычай беспосреднической торговли, требовавший обмениваться товарами в присутствии их владельцев («глаза в глаза»), получалось с помощью гезеллен, и выгоды от такого посредничества заставляли ганзейских купцов подчас закрывать глаза на множество связанных с гезеллен осложнений, о которых говорилось выше. Чтобы не допустить дальнейшего распространения внешнеторговых контактов любекских купцов, власти Ревеля требовали от них «не принимать молодежь и служащих чужих наций для ведения торговли» (28/2, fol. 10r.), что указывает на существование подобной практики. Как, например, случаи прямого сотрудничества любекских гезеллен с русскими купцами (28/1, fol. Зr.).

Чаще всего запрет на «гостевую» торговлю можно было обойти с помощью машупии (Maschuppie), или кумпанств, которые допускали сделки иногородних «гостей» в ливонских городах при обязательном участии кого-либо из их бюргеров (28/1, fol. 4v.). Данная форма добровольно-принудительного торгового сотрудничества была, по-видимому, не слишком старинной, поскольку, как следует из текста любекской жалобы, начала применяться примерно за полвека от ганзетага 1540 года, т. е. вскоре после закрытия в 1494 году Немецкого подворья и последовавшего за тем расцвета «необычной торговли». Несмотря на столь непродолжительное существование, любечане полагали машупию обычаем, поскольку такого рода сделки были засвидетельствованы «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). Вместе с тем упоминания прямых сделок любечан и их гезеллен говорят об их желании оставить в стороне этот компромиссный вариант, требовавший дополнительных денежных затрат и допускавший мошенничества подобные тому, что совершили в Дерпте два посредника, присвоившие чужой товар (28/4, fol. 16v.).

К перечню препон для «необычной торговли» «заморских» ганзейцев в Ливонии следует присоединить запрет кредитной торговли и денежных расчетов в Дерпте, «от чего ныне любекские купцы отстранены» (28/1, fol. 2r.). В порыве раздражения, вызванного неправомерными действиями руководства ливонских городов в отношении «заморян», любечане в свою очередь выдали с головой ратманов Риги, обвиняя их в попустительстве «чужакам», закупавшим в их городе «стапельные товары» в нарушение обычая (28/5, fol. 21r.). Городским же властям Ревеля вменялись в вину их манипуляции со шкалой грузовых весов, в ответ на что любечане получили от них совет: прежде чем давать другим указания, прекратить «всякие необычности» (alle unplicht) у себя в Любеке (28/4, fol. 13r.). Запреты в ливонских городах, обжалованные любечанами, убеждают, что многие случаи нарушения ганзейских обычаев, присущие «необычной торговле», в повседневной практике любекским купцам были очень хорошо знакомы, а иногда даже считались нормами, не подлежащими осуждению.

На случай осложнения торговли с русскими в городах Ливонии вековая ганзейская традиция предписывала пользоваться новгородским Немецким подворьем. Именно поэтому «заморяне» под руководством Любека по мере усиления «ливонских обременений» все больше склонялись к мысли о необходимости «сохранять ганзейский стапель в Новгороде», который, однако, намеревались вывести из сферы административной ответственности ливонских городов и взять под свою руку. В то же время они считали для себя возможным в случае, если с новгородской конторой что-то пойдет не так и ее не удастся использовать как площадку свободной русской торговли, заменить «другими подходящими местами и дорогами», что являлось прямым нарушением принципа стапельной торговли. В допустимости появления новых торговых локусов, пригодных для свободного от «ливонских обременений» русско-ганзейского товарного обмена, любечане нисколько не сомневались по причине, надо думать, крайне неудовлетворительного состояния новгородской конторы, описанного в предыдущем разделе, и обилия проблем, связанных с ее восстановлением, подготовкой посольства в Москву и, главное, с учреждением «фунтовой пошлины», безапелляционно отвергнутой Ревелем и Ригой.

Любекские купцы посещали Дерпт, откуда было недалеко от Пскова, одного из главных центров «необычной торговли» на русской стороне. Перемещение купцов в этом направлении стало особо комфортным после того, как в 1532 году ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг к великому неудовольствию Ревеля, Дерпта и Нарвы официально открыл для русской торговли дорогу между орденской крепостью Мариенбург (Алуксне) и ливонско-русской границей, так нызываемую Мариенбургскую дорогу, ранее считавшуюся «необычной»[296]. Двумя годами ранее, в 1530 году, в Пскове, где несмотря на отсутствие стапеля поток ганзейских купцов не иссякал, волею местных властей на Немецком берегу р. Псковы, где издавна выгружались и складировались ганзейские товары, был основан Немецкий двор, и гезеллен любекских купцов с самого начала значились среди его постояльцев[297]. Вели они себя там довольно свободно. Так, в рецессах ганзетага 1540 года сказано, что любечане в Пскове произвольно обращались с ценами на лен, установленными Ревелем и Ригой, из-за чего русские поставщики предпочитали иметь дело не с ливонцами, а с «заморянами»; и на эти упреки те отвечали, что привилегии в русской торговле распространяются на всех ганзейцев, а не только на ливонцев[298]. Из этого понятно, почему городские власти Дерпта старались ограничить доступ «заморских» купцов в Псков и пресекали их контакты с псковичами в своем городе. В 1542 году «новгородские гости» Любека жаловались его магистрату, что дерптцы мешают их торговле с русскими, которую они ведут при помощи своих гезеллен так, «как мы вместе с нашими служителями это постоянно использовали»; при этом речь шла о стремлении Дерпта «всюду запретить открытую, свободную торговлю и дела с русскими и более не разрешать»[299]. Ни многочисленные письма любекского магистрата по этому поводу, ни даже приезд его посланцев в Дерпт не смогли изменить положения. В итоге любечане поняли, что «в этом должно заключаться намерение не терпеть у вас [дерптцев] наших [сограждан] и их торговлю»[300]. Вместе с тем и доступ в Псков оказался для них затруднен.

Отчасти положение спасала