«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

к обсуждению проблем Немецкого подворья и посольства в Москву, благо, на этой почве компромисс казался возможным. Посольство должно было расположить царя к созданию оптимальных условий для торговли «заморских» ганзейцев в его владениях путем «утверждения и расширения привилегий и свобод», включая беспошлинную торговлю и «еще нечто более существенное и в большем объеме, [чем] это можно иметь в ливонских городах» (28/5, fol. 24v.–24r.). Льготные условия торговли в Новгороде должны были помочь «заморянам» обойти ливонские «гостевые запреты», которые переставали быть сугубо внутриганзейской проблемой и при успешном решении вопроса об исключительности ганзейских привилегий в Новгороде должны были переместиться на уровень русско-ганзейских отношений.

В сознании ганзейского руководства в Любеке проблемы Немецкого подворья сочетались с задачей преодоления «ливонских обременений», которую предполагалось решить не только с помощью увещеваний и жалоб, как показали прения на ганзетагах, зачастую бесполезных, но и оптимизацией правовых основ торговли ганзейских купцов в России. Первым шагом на этом пути должно было стать расширение привилегий Немецкого подворья, которые действовали бы не только в Новгороде, но, случись возможность, и в других русских городах. Поэтому неудивительно, что в ходе обсуждения вопроса о подготовке посольства в русскую столицу участники ганзетага, следуя инициативе Любека, пожелали предварительно получить надежную информацию о привилегиях, которыми располагали ганзейцы в Новгороде. В ответ на их просьбу им были предоставлены выдержка из рецессов русско-ганзейских переговоров в Нарве 1498 года с изложением жалоб русских купцов и ответов ганзейских городов[262], привилегии «сына короля Ярослава», т. е. новгородского князя Ярослава III Ярославина (1265–1271)[263], последний торговый договор вольного Новгорода 1472 года[264], сопроводительная грамота от епископа и города Новгорода, идентифицировать которую ввиду отсутствия уточнений не представляется возможным, и Новгородская шра («шрага св. Петра»), устав Немецкого подворья — то, что можно было разыскать в архиве любекского магистрата. По ходу их изучения присутствующие не отметили ничего другого, кроме отсутствия поборов с купцов, характерных для Германии, и здесь свидетели, говорившие в 1540 году об отсутствии в Ливонии и Новгороде прямого обложения русской торговли, были совершенно правы; кроме того, было замечено, что русские привилегии в первую очередь касались обеспечения безопасности купцов и их товаров. Сведений оказалось не слишком много, и в связи с этим прозвучало указание тем, кому надлежало отвечать за организацию посольства, чтобы они при случае получили больше информации о русских привилегиях в ливонских городах (28/5, fol. 24v.–24r.), что с учетом их роли в русско-ганзейской торговле было совершенно логично. В связи с этим «заморским» ганзейцам, назначенным в посольство еще до его отправки, следовало обсудить с ратманами Ревеля, Риги и Дерпта «сведения о старинных привилегиях, свободах и правах почтенных ганзейских городов [в торговле] с русскими, имеющихся в ливонских городах, и прежде всего собрать о них сведения» (28/5, fol. 25v.).

Благоприятный расклад в деле о ганзейских привилегиях был для участников ганзетага 1554 года настолько важен, что они настоятельно указали послам отказаться от попыток востребовать с русского царя компенсацию убытков, причиненных ганзейцам в 1494 году его дедом, Иваном III, при закрытии Немецкого подворья[265], которую они не могли получить от русских государей вот уже более полувека (28/5, fol. 24v.). Столь осторожное поведение послов должно было, по мысли организаторов миссии, расположить к ним царя и тем самым создать предпосылки для последующего расширения льгот во благо ганзейцев. Кроме того, видимо, руководствуясь опытом прежних посольств в Москву ливонских городов, участники ганзетага отметили необходимость почтить великого князя и его бояр дорогими подарками, изыскав необходимые для того деньги (28/5, fol. 25v.).

Из состава посольства, намеченного в 1553 году и включавшего ратманов Любека, Кёльна, Гамбурга, Кёнигсберга, Риги, Ревеля и Дерпта, сначала выпал представитель Дерпта; затем была неудачная попытка господ Кёльна отвести кандидатуру своего человека, сославшись на дальность расстояний (28/5, fol. 23v.), но самой большой неожиданностью стала позиция посланцев Ревеля. Участникам ганзетага казалось вполне естественным возложить руководство посольством Москву, как в таких случаях бывало и раньше, именно на Ревель[266], но цель этой миссии, предполагавшей в первую очередь удовлетворение интересов «заморских» ганзейцев, заставила ревельцев отказаться от оказанной чести. При этом они указали на предстоящее заключение русско-ливонского мирного договора 1554 года, который, как предполагалось, должен был учесть потребности ливонской торговли и делал ненужным особый русско-ганзейский договор[267]. В итоге ревельцев из состава посольства вывели, оставив в лишь представителей Любека, Кёльна, Гамбурга, Данцига и Риги, которые должны были делегировать для этой цели по одному ратману (28/5, fol. 23v.). Возглавить посольство и вести протокольные записи для отчетов руководству Ганзы на этот раз должны были любечане. Посольство отличалось своей представительностью, в нем участвовала вся Ганза: Любек от вендских городов, Кёльн и Гамбург представляли ее западный анклав, Данциг — прусские города, а от Ливонии в Москву направлялся посланец более лояльной в отношении «заморян», чем Ревель, Риги, не слишком привязанной к Новгороду, но зато ценившей свои коммерческие связи с Данцигом, Кёнигсбергом и Любеком[268].

Для финансирования посольства в Москву участники ганзетага собирались утвердить «фунтовую пошлину» (пунтцолль) в том виде, как ее определял рецесс ганзетага 1453 года: с каждой сотни рижских марок стоимости товаров следовало взымать один фертинг (14 марки) (28/5, fol. 22r.). В связи этим решением имеет смысл обратиться к письму ратманов Риги к любекскому магистрату от 10 октября 1554 года, которое, как и комплекс Gravamina Livonica, хранится в Архиве ганзейского города Любека[269] и касается учреждения «фунтовой пошлины» на нужды посольства. Авторы письма выступали от имени трех ливонских городов, постоянно подчеркивая согласованность своих действий с позицией «наших друзей, почтенных господ из Дерпта и Ревеля». Если верить этому документу, ни один ливонский город введение у себя пунтцолля не поддержал, «принимая во внимание, что в настоящее время за ней последует невозможный убыток», но все вместе просили «заморскую» Ганзу «отказаться от этого намерения и тем нас не обременять, но обратиться к иным, приемлемым средствам и путям, благодаря которым будут покрыты расходы посольства в Москву»[270]. Здесь мы наблюдаем кардинальное различие с положением дел начала XVI века, когда Ревель и Дерпт сами просили Любек дать им пунтцолль, оспаривая друг у друга право распределять собранные суммы[271]. Главным в том являлся Ревель, который отчитывался перед гильдией «новгородских гостей» в Любеке за расход этих средств, но в 1526 году Любек, воспользовавшись трениями между Ревелем и Дерптом, ввел пунтцолль для нужд ливонских ганзейцев и формально разделил ответственность за него с Ригой[272].