«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

3) «Необычная торговля» в контексте внутриганзейских противоречий

Со второй половины XV века в ганзейской деловой документации все чаще стало встречаться выражение «необычная торговля» (ungewonlicke kopenschopp, ungewonliche соре), служившее обозначением нового явления в истории русско-ганзейского торгового партнерства. С XII века правовое поле русско-немецкой торговли формировали обычаи, оставившие след в торговых договорах конца XII–XV веков[281] и в Новгородской шре. К неписанному кодексу русско-ганзейской «старины», изучение которой в настоящий момент далеко не закончено, относились право свободного передвижения купцов в чужих землях («чистый путь»), неизменность «обычных», т. е. санкционированных путей сообщения, товарообмен в установленных местах, где действовало стапельное (складское) право, ограниченность круга участников торговли обладателями бюргерских свобод с ганзейской стороны и представителей купеческого сословия со стороны их торговых контрагентов, запрет двусторонних сделок «гостей» («гость да не торгует с гостем»), беспосреднический обмен при личном участии продавца и покупателя («глаза в глаза»), отсутствие или, по крайней мере, нежелательность кредитных сделок, ставка на меновые, безденежные операции («товар против товара»), освидетельствование качества товара во избежание фальсификатов, публичность заключения сделок, недопустимость коллективной ответственности («каждый сам несет свой урон»), размежевание «дел купцов» и «дел земли». Незыблемость «старины» обязаны были гарантировать фигуранты договорных отношений, по русскому обычаю скреплявшие свои соглашения крестоцелованием; им же вменялось в ответственность разрешение конфликтов сторон, руководствуясь нормами все той же «старины».

Было бы ошибкой представлять ганзейские «обычаи» чем-то вроде обязательных для исполнения директив. Напротив, они, хотя и предназначались для создания упорядоченной системы взаимоотношений, способной оптимизировать торговый обмен ко благу всех его участников, допускали отклонения от норм, если, конечно, ганзейские купцы, эти «примеры экономического рационализма и носители экономической интеграции»[282], находили подобное приемлемым для себя и своих деловых партнеров. Собственно говоря, по этой причине у нас отсутствует возможность взглянуть на единый свод ганзейского права — его попросту не существовало, и единственными местами, где переработка множества ганзейских правовых режимов в подобие единого целого все же происходила, порождая своеобразные правовые кодексы, являлись пункты с высокой концентрацией ганзейских купцов, представлявших разные правовые традиции, которая наблюдалась в пределах контор Ганзы[283]. Каждая из них имела свой устав, который регламентировал жизнь и деятельность ее обитателей в зависимости от местной обстановки[284]. В русско-ганзейской средневековой торговле нарушения обычаев случались нередко, но в XV веке вследствие объективных причин, как то изменение конъюнктуры балтийского рынка, последствия «коммерческой революции», неспокойная обстановка на Балтике, которая, как сказано в одном ганзейском документе, часто «бывала охвачена пламенем», и многих других обстоятельств они приобрели не просто массовый, но — что важнее — системный характер, превратившись в общественное явление, известное как «необычная торговля», т. е. не соответствующая ганзейскому обычаю.

Распространению «необычной торговли» немало содействовало изменение ассортимента русского экспорта на ганзейском рынке с характерным сокращением удельного веса мехов и воска, которые на протяжении всего Средневековья сообщали русско-ганзейской торговле «откровенно репрезентативный характер», и переходом первенства к строевому лесу, льну, пеньке, смоле, дегтю, поташу, салу, коже, рыбе и другим продуктам массового спроса[285]. Торговый оборот такого рода товаров мог происходить без крупных капиталовложений и построения сложных логистических цепочек, а потому число занятых в нем людей стало резко возрастать за счет представителей разных социальных и региональных групп: новгородских землевладельцев[286], карельских крестьян[287], ландсгерров Ливонии, жителей ее малых городов и сельской местности[288]. По мере расширения круга участников русско-ливонского товарообмена места его осуществления начали постепенно утрачивать жесткую локализованность и привязку к стапелям, приживались в «необычных местах» — малых городах Ливонии, пограничных Нарве и Пскове, селах по нижнему течению Невы и Луги, в шведском Выборге. При Василии III «стапель» приобрел основанный в 1492 году на русском берегу р. Наровы Ивангород, чей экономический подъем начался, однако, только с 1530-х годов[289]. В крупных ливонских городах обыденным явлением стало заключение торговых сделок вне городских стен, в пригородах или прямо на кораблях. К «необычным» торговым местам (ungewonlicke orte, unwontlike steden), не имевшим никакого отношения к ганзейским стапелям, купцы торили «необычные» пути (ungewonlicke wege, ungewonlicke straten, wunderlike wege) по суше или совершали «необычные плавания» (ungewonlicke Segelatien) по морю. Оптимизации международного товарообмена служили различные формы торговой кооперации, особенно с использованием услуг гезеллен из числа молодых купцов или маклеров, которые представляли собой нечто среднее между торговыми приказчиками и младшими партнерами владельцев основного купеческого капитала. Посредничество в русско-ганзейской торговле сопровождалось расширением кредитных операций, хотя те возбранялись Новгородской шрой и осуждались ганзейским руководством[290], а также характерной для Ганзы того времени монетизацией торгового обмена[291], которая первоначально была закамуфлирована под использование серебряного металла в качестве своеобразного товара-валюты[292].

Русско-ганзейская торговля вместе с возраставшей доходностью обретала новое качество. Ее видоизменение сопровождалось многими негативными явлениями, роковым образом сказавшимися на характере русско-ганзейского и, главным образом, русско-ливонского общения[293], хотя торговые отношения ганзейских и русских купцов в целом сохраняли спокойный и деловой характер, который не могли нарушить случаи мошенничества, столкновение торговых интересов, бытовые коллизии, равно как и дестабилизирующие обстановку деяния московских наместников Новгорода в 1480–1490-х годах. После закрытия в 1494 году новгородского Немецкого подворья, положившего начало длительному ухудшению русско-ливонских отношений, «необычная торговля» достигла не виданных ранее размеров, причем в условиях активности как ганзейских, так и русских купцов[294]. Массовый приток последних в ливонские города, который наблюдался в начале XVI века, прекрасно иллюстрирует психологическую сторону русско-ливонской торговых отношений, а именно отсутствие у русских страха перед поездками в земли «латинян», который неизбежно поселился бы в их душах в случаях реально чинимых им притеснений и «обид».

Показательно, что «ливонские обременения» в виде «гостевых» запретов, от которых в 1540–1550-х годах страдали «заморские» ганзейцы в Ливонии, русских «гостей», по-видимому, не касались, хотя не могли не сковывать их предпринимательство по причине искусственного сокращения круга ганзейских деловых партнеров. Русских купцов не особо интересовала принадлежность их западных контактеров к ливонскому или «заморскому» анклавам Ганзы, хотя, если верить рецессу 1540 года, приезжавшие в Ливонию русские купцы «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.). Купцы из русских земель были готовы доставлять «заморянам» свои товары, благо, их ассортимент решениями ганзетагов не был ограничен, и вести взаимовыгодный обмен на любой пригодной для того площадке, будь то в ливонских городах или в Новгороде. И опыт «необычной торговли», накопленный торговым людом на рубеже XV–XVI