«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

Как старший по положению Любек стал заниматься деньгами пунтцолля — во всяком случае, средства на ремонт Немецкого подворья в 1526 году выделял именно он[273], — и при таком развороте дела понятным становится поведение ливонских магистратов, не желавших обременять своих торговых партнеров экстраординарной пошлиной с риском их потерять, коль скоро никаких особых выгод для себя они с того больше не имели.

В отношении посольства в Москву в послании рижан, как и в заявлении ревельцев на ганзетаге 1554 года, было сказано: «надо посмотреть, как эта страна [Ливония] заключит мир с Московитом прежде, чем отправлять посольство в дальний, недобрый и опасный путь при больших расходах»[274]. При этом прозвучало сомнение в успехе предприятия из-за проблем царя с татарами («Московит в прошлом году потерпел немалое поражение от татар»)[275], а также из-за слухов, будто тот намерен захватить ливонских послов, о чем Ригу известил Ревель[276]. И раз строку рецесса 1554 года о введении пунтцолля на покрытие расходов посольства ливонские города не сочли возможным утвердить («господа [ «заморские» ганзейцы] взяли на себя утверждение рецесса, из которого некоторые статьи наши [ливонские] недавние посланцы отклонили»), рижане в своем письме заявили, что «почтенным [заморским] городам придется это делать за собственный счет, ведь мы не располагаем припасами и каждый из нас, трех [ливонских] городов, и без этого пребывает в больших расходах и денежных тратах, что надо понимать»[277]. Непримиримая позиция ливонских городов в отношении пунтцолля в конечном итоге привела к тому, что ганзетаг 1554 года счел разумным полностью отказаться от его взимания и заменить его ежегодными отчислениями в общий фонд, контрибуциями (contributiones), которые все ганзейские города должны были вносить на общие нужды; тем самым была заложена основа общественной кассы, которая будет учреждена в 1612 году[278].

Оценивая поведение ганзейских городов Ливонии, прежде всего Ревеля и Дерпта, которые долгое время возглавляли администрацию новгородской конторы Ганзы, получая от того немалые дивиденды, но в середине XVI века утратили заинтересованность к ней, надо учитывать всю цепочку случившихся с ней перемен. Можно по-разному относиться к тезису том, что с окончанием Средневековья время ганзейских контор безвозвратно миновало, но факт остается фактом: в Новгороде, Лондоне, Брюгге и Бергене действительно не вписались в программу переустройства ганзейских структур, которая началась в середине 1550-х годов и не нашли себе места в ганзейской конфедерации (Confederatio) образца 1557 года. Ни одна из них не обладала административно-территориальным суверенитетом, имевшимся у ганзейских городов, и уже по одной этой причине не могла претендовать на членство в обновленном конфедеративном Ганзейском союзе. С другой стороны, они были неразрывно связаны с торговыми привилегиями, пожалованными им местными государями на заре ганзейской эры, которые с наступлением Нового времени все больше утрачивали актуальность.

В изначальном виде привилегии представляли собой разновидность феодального «общественного договора» между государем (в случае с «вечевым» Новгородом — государством в его средневековом понимании) и купцами, которые подлежали охране и защите с его стороны в ответ на исполнение ряда обязательств (выплаты пошлин и даров, соблюдения законов, признания юрисдикции и др.). Те «привилегии, права и свободы», которые «заморские» ганзейцы собирались защищать и расширять в связи с продлением существования Немецкого подворья в Новгороде в середине XVI века, обладали уже иной природой, в которой в сфере международной торговли доминировали уже не личные отношения, а регламентирующие положения государственного права, воплощаемого фигурой государя и дополняемого, где это было возможно, его протекционистскими устремлениями.

В России эта привязка к государевой воле проявлялась особо отчетливо, поскольку существование новгородской конторы Ганзы, равно как и относящихся к ней правовых норм, в русском законодательстве совсем не было отражено. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к содержанию «Судебников» 1493 и 1550 годов и вспомнить об отсутствии государственных актов об ее учреждении, подобных жалованной грамоте Федора Иоанновича 1586 года или договора с Ганзой Бориса Годунова от 1603 года. Правовое поле Немецкого подворья в середине XVI века, как и встарь, определялось русско-ганзейской «стариной» и заложенными в ее основу принципами, которые, заметим, были созданы и сохранялись в интересах Ганзы Господином Великим Новгородом, государством, более не существовавшим. Великие князья Московские, впоследствии — русские цари, выступали его правопреемниками и подтверждали ганзейские привилегии[279]. Новгородские власти в лице великокняжеских (царских) наместников продолжали вести переговоры с Ганзой, получив на то соизволение государя, и подписывали договоры с нею, что не было просто данью традиции. Новгород и Псков даже в своем новом, зависимом от Москвы положении продолжали оставаться единственными легитимными субъектами русских договоренностей с Ганзой. Обретение же Любеком «русского стапеля», о чем его власти начали помышлять с середины XVI века, «стариной» не предусматривалось, и переговоры о том, буде они случатся, ратманам Любека предстояло вести уже не с Новгородом, а с Москвой, как это, собственно, и случилось в конце столетия и начале XVII века.

Хлопоты о сохранении новгородской конторы, к которым Любек начал прибегать вскоре после провала своих переговоров с ливонскими городами в Риге по поводу устранения «ливонских обременений», были рассчитаны, как покажет история, на долгую перспективу, но другого пути для него не оставалось. Использование «заморянами» ливонской площадки для закупки русских экспортных товаров было сопряжено с дополнительными, причем немалыми, трансакционными расходами и, как следствие, сокращением купеческих доходов, и потому фокус внимания естественным образом переместился в сторону второго, параллельно действовавшего поля, в пределах которого веками функционировала русско-ганзейской торговля — Немецкое подворье в Новгороде. И поскольку иного правового обоснования ганзейского присутствия в России, кроме «старины», не существовало, следовало хранить ее как залог ганзейских привилегий, зримым воплощением которых и являлось Немецкое подворье. Переговоры о его сохранении и, главное, о расширении его привилегий предстояло вести на государственном уровне, что стало для Любека хорошим поводом принять на себя начало дипломатического диалога с Москвой и руководство переговорами, тем самым низведя ливонские города, некогда игравшие в них главную роль, в состояние массовки, как это случилось в 1554 году.

В последующие годы торговые подворья ганзейцев в России не исчезли, а напротив, благодаря пожалованиям русских царей расширили свою географию и активность[280]. К началу XVII века они существовали в Новгороде и Пскове, и в планы любечан входило их учреждение в Ивангороде и даже в Архангельске, но речь тут шла уже не о конторах Ганзы как конструктивных элементах ее организации, а о торговых факториях, появление которых в условиях перестройки ганзейской организации, как и усиление дипломатической активности Любека в России в XVII