За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

Владимир Федорович Тендряков, Виктор — Вика Некрасов, Камил и Володя Войнович — это была компания, куда я тоже попал из дружбы с Тендряковыми. Я видел, как общаются классики. Как они могут подъелдыкивать друг друга (я это описал в рассказе о Некрасове и Тендрякове). Тендряков, фронтовик и могучий писатель, все это очень ценил. Он был ужасно придирчив к себе и ко всем остальным, и все это знали. Но Войновича, что немаловажно, он почитал. Войнович был очень близко к сердцу воспринят и Наташей, и Володей Тендряковыми.

Через некоторое время наши семьи соединились. Машенька Тендрякова стала женой Жени Аксенова, то есть родного брата моей жены, моего шурина. А Наташа Тендрякова стала женой Геннадия Михайловича Аксенова, то есть отца моей жены. И все это стало одной семьёй. И старый писательский дом в Пахре, трудами и талантом Жени Аксенова был приведен в порядок, и был возведен ещё они домик отдельный, гостевой.

Три года спустя Вику Некрасова уже выдавливают из страны. А я, не зная этой беды, оказался в Киеве и позвонил Виктору Платоновичу, к которому очень по-доброму относился, появившись в Пассаже поблизости от его дома. Зашел. Он поглядел на меня большими глазами и сказал: «Видишь вот это?» Стеллаж опустел: прошли два обыска. И с этого обглоданного чекистами стеллажа он мне подарил лучшую книгу о войне. Это книга Некрасова «В окопах Сталинграда». У него не оказалось ее на русском языке, все сбондили. Осталась на украинском. И Виктор Платонович подписал мне книгу на украинском языке. Но вспомнил я это оттого, что в этой нашей последней беседе в Киеве, а через кульбит времени и в Париже, и в другие разы он обязательно говорил: «Так, Веня. Трем Володям от меня сердечное „здрасти“ или „сердечный привет“». Три Володи — это Высоцкий, Войнович и Тендряков. Наоборот: Тендряков, Войнович, Высоцкий.

Замыкались эти времена прощанием с эмигрантами — с Некрасовым, потом с другими. Никто не верил, что мы увидимся когда-нибудь. Был уже 1980 год, и были встречи с Войновичем — и дома у него, и у Антоновых-Овсеенко. А потом вдруг узнали окольно, что уже и Войнович в Мюнхене, и он получил академика там какого-то. Хотя учил усердно и любил английский язык (я сам этому свидетель), но все-таки он оказался в Германии, в чем сыграли важную роль, я думаю, Генрих Белль и Лев Копелев.

В 1988 году мы с Глашей, Галей Аксеновой, появились в Германии. К этому времени я перестал быть «закрытым». Закрытость до того объяснялась просто: все, кто был рядом с Любимовым, находились за двойным железным занавесом, хотя и были гастроли Таганки за границей в 70-е годы. Мимолетные друзья, которые нас пригласили, и мы оказались у них в Германии, сказали, что на имя Копелева «молится» вся Германия. Что он здесь — второй после Коля[18] телевизионный герой. И вот бородатый наш дед Мороз, Лев Зиновьевич Копелев, принимает нас в Кельне и говорит: «Я никаких вам комфортов не предлагаю, но гостиничку я вам снял. И вы должны сказать спасибо, потому что недавно оттуда уехал Вика Некрасов». И мы с моей Галкой проживаем там три дня — такая вот была смена. В это же самое время там оказался также недавно выпущенный из страны великий Карамзин нашего времени Натан Эйдельман, там же — художник Биргер. И все мы встречаемся на докладах Натана Эйдельмана, нас туда возит Копелев. А потом и Натан, и мы с Галкой движемся в сторону Мюнхена — к Войновичу. Потому что в телефонном разговоре Войнович сказал: «Ну, и как? Ты так и уедешь? А у меня недавно были Окуджавы…». Возможности у нас были небольшие, но какая-то валюта все же полагалась, кажется, 15 долларов в день, и вот — чудо! Мы сели в поезд и приехали к Войновичу в Штокдорф[19], где, как я ему потом рассказал, я впервые узнал, что такое клементины, то есть мандарины без косточек. Он нас с Глашей водил по супермаркету немыслимой красоты, где они и продавались. Это сейчас мы на это не смотрим даже, а тогда задыхались от красоты.

При этом мы были вместе с Эйдельманом, но у него была лекция в Мюнхене <на следующий день>, и после ужина он уехал, а мы с Галкой остались и провели там две ночи. Причем спали на кровати, на которой <до того> спали Оля и Булат Окуджавы, и для нас это было что-то такое фантастическое. Вот так по следам гениев мы прокатились.

И еще у Войновича и Иры в квартире в Штокдорфе был замечательный кабинет, подаренный каким-то князем, где мы впервые увидели в действии интернет. Войнович сел за компьютер и сказал: «Всё, всё знаю. Например, твою статью читал». Он говорил про мою громкую статью «Скрипка мастера» об Эфросе, Любимове и Высоцком. А еще были какие-то бесконечные разговоры о том, что творится в России в целом и у нас дома, и отчасти, — что у них. Конечно, и о радиостанции «Свобода», в эфире которой Володя очень всерьез, как и все, что он делал, предавался юмору, наблюдениям. А я ему рассказывал, как мы навещали Некрасова за много лет до того — в 1977-м, когда Таганка выезжала на гастроли в Париж. И как Некрасов в 1980 году, во время Олимпиады, крепко выпив, звонил нехорошим людям в Москву. Своим звонком он возбуждал интерес к этим людям у КГБ — в этом и была его задача. Он звонил стукачам, вообще говоря, которые были секретарями Союза писателей. Это происходило, когда открыли вдруг телефонный коридор, а потом, как считал Виктор Платонович, именно из-за него и закрыли. Потому что он звонил и говорил:

— Здравствуй, Иван Иваныч! Это Виктор Платоныч Некрасов.

— Ой! Кто?! Правда?!

На той стороне провода, как он это ощущал, сильно трухали. А еще, когда мы были с Глашей в Париже по частному приглашению в январе 1984 года, Виктор Платонович, собираясь в Мюнхен на радиостанцию «Свобода», сказал так: «Ну, я пойду поклевещу». Это была норма — «пойду поклевещу». Такие у нас были с Войновичем хорошие воспоминания.

Володя снабдил нас книгами. Это был неизданный Булгаков, и это было «Воскресение Маяковского»[20] Юрия Карабчиевского. Потом мы с Юрой познакомились, а это была книга, где очень сильно, талантливо и несправедливо, <на мой взгляд>, руган Маяковский.

Мы собирались пробыть у Войновичей несколько дней, но на самом деле пробыли всего полтора дня,