За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

К мюнхенскому вокзалу мы ехали на БМВ, про который Войнович рассказал нам несколько историй, ведь он был отчаянный автомобилист, как и его друг Аксенов (несмотря на то, что Войнович — это БМВ в Мюнхене, а Аксенов — это «Мерседес» в Вашингтоне, они тем не менее друг к другу езживали). Полицейские его останавливали, когда он сгоряча промахивал красный свет, так тоже бывало. Войнович рассказывал: «Мне так неприятно унижение, когда останавливают, тем более что язык я практически не знаю, а они начинают сразу свое — айн-цвай-драй — с интонациями, которые напоминают известные фильмы <про войну>. А мне и ответить им нечего, кроме „Entschuldigen Sie bitte“, то есть „Извините“». И вот однажды Войнович на дороге как-то сильно опростоволосился, его остановил полицейский, и по мере приближения к этому полицейскому он уже предчувствовал — как ему сейчас будет нехорошо от поругания чувства собственного достоинства на немецком языке. В общем, Володя не выдержал, а еще правильно сработала, <как я понимаю>, внутренняя режиссура, и он русским матом ополоснул полицейского (я не буду тут воспроизводить эти безусловно правильные слова). А полицейский — его, по-своему. Обменялись любезностями, и полицейский его отпустил. Потому что нужно было или вызывать скорую, или отпустить. Мы ржали, конечно.

Перед тем как отвезти нас на вокзал, Володя захотел показать нам пинакотеку. Ни Ира, ни Володя не знали или запамятовали, что она в пять часов закрывается, а мы подъехали как раз в это время. Эта западная цивилизация ошарашила нас своей глупостью, как нам казалось. Мы подходим к дверям без двух минут пять. Вот сейчас мы войдем, только странным образом там никого нет почему-то, только привратник. Мы стучимся, показываем, что, мол, хотим войти, а в ответ — холодное выражение лица. И вот опять, оцените Войновича: «Веня, Галя, вы не беспокойтесь. Самое главное вы сделали, и если вас спросят: „А где вы были в Мюнхене?“ то вы скажете: „В пинакотеке“. Вы же действительно были здесь».

А еще по дороге на вокзал Володя рассказывал, как он там, в Германии, работает, и как Ира неплохо устроилась и преподает русский, по своей профессии, и как она гордится своим любимым учеником — <Егором> Гайдаром. Оказалось, что, когда Гайдар приезжал в Германию, в Бонн или в другие города, он обязательно вызванивал Войновичей — либо их обоих, либо только Иру, на свои встречи. Происходило это, напомню, уже в 1988 году. Володя, не очень доверяя Горбачеву, все-таки оценивал хорошие новости — со свободой слова и прочим. Уже «Юность» взяла «Чонкина» напечатать, и в целом это была победа, жизнь, быстрые шаги перестройки. В Таганку вернулся Любимов. Мы встречали Льва Копелева у великого Вячеслава Всеволодовича Иванова. А потом и Войнович в Москве, и буквально через два-три дня мы оказываемся в «Меридиане» — в огромном дворце культуры на Калужском шоссе, куда Войновича пригласил Эльдар Рязанов. Две с лишним тысячи человек, и мы сидим на сцене: Рязанов, Бен Сарнов, Войнович и я. Сарнов, влюбленный в «Чонкина», и Рязанов, желающий поставить «Чонкина». Для Войновича такая Москва, в «Меридиане», была впервые после восьмилетнего отсутствия: такой огромный срок, и он вдруг видит переполненный зал, который пришел ради него. Кого он мог видеть в Мюнхене? Кого он мог видеть на встречах или на лекциях в Германии или в США? А тут — переполненный зал, могучие аплодисменты. Каждый из нас — Сарнов, Рязанов и я что-то говорят. Я в качестве говорящего артиста читаю отрывок из «Москва 2042», затем мое любимое — письмо Войновича Брежневу, в котором он предлагает Брежневу осознать тот факт, что читателям Войновича придется сдавать в макулатуру по двадцать килограммов сочинений Брежнева, чтобы получить талон на одну книгу о солдате Чонкине. Заметив, как это стало интересно Володе, я в микрофон спрашиваю у зала: «Поднимите руки, кто читал книгу „Антисоветский Советский Союз“, или „Москва 2042“?» Володя видит эти руки и склоняет голову. Невероятное впечатление.

Потом развернулась нехорошая переписка <по поводу постановки «Чонкина»>, потому что Рязанов не захотел следовать просьбе продюсера, который владел правами Войновича из Лондона. И Рязанов не поверил, что Войнович не может отменить права продюсера. А через какое-то время Рязанов сам познакомился с цивилизацией и понял, что да: если права принадлежат кому-то, то они принадлежат окончательно. Но тогда Рязанову, талантливейшему человеку, не понравилось, что этот продюсер из Лондона написал: «Я готов согласиться с тем, чтобы господин Рязанов ставил <„Чонкина“>, но пришлите что-нибудь о нем, я его не знаю». Это было дико для нас, но звучало нормально для них. При этом предложением того человека (продюсера) было — Барышников[21] в роли Чонкина. Какое чудесное могло бы быть событие! Но Эльдар что-то нехорошее написал про Войновича, и Войнович тогда в самом прогрессивном журнале «Огонек» у Коротича напечатал письмо Рязанову. Я бы хотел сегодня где-то его прочитать <со сцены>: впервые в жизни Войнович без улыбки, впервые в жизни Войнович без иронии — с удрученностью уровнем нашего отрыва от цивилизации.

Потом они помирились, и всё было нормально, но это было. А начало было праздничное. Это Дом литераторов, это Дом актера, это Дом кино. И кого-то я по блату провожу, и мои дети, которые появляются там, и Алика, и Ленка. И Володя вдруг видит Ленку, которую от видел пятилетней в 1968 году, поражается красоте этой девчонки, а потом и красоте Алики.

Год 1989-й. Дома у Войновичей еще нет, а есть только смотровые <ордера на квартиры> где-то у черта на куличиках. Войнович соглашается, а Ира советуется с правильными людьми и говорит: «Нельзя соглашаться. Они тебе должны. Они тебя выгнали». И Войнович пишет так, как только он умеет, письмо Горбачеву, в котором предлагает Горбачеву исполнить роль порядочного человека и вернуть отнятое. Не должны отринутые от Родины просить вернуть им гражданство и то, что у них отняли, а, наоборот, государство должно им все вернуть и так далее. Он пишет это в чудесном стиле, очень вежливо, но тем не менее все ясно. И Володя получает квартиру в Астраханском переулке — там же, где Окуджава, Самойлов, Левитанский, в этом новом пристанище прекрасных писателей. И очень часто я вижу их тогда вместе с Булатом Шалвовичем, что мне очень радостно.

Люди — такие, как Войнович, живут пушкинской независимостью. Потому что, почувствовав однажды в себе поэта, он им