Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

Духота давила на Паука с невероятной силой. Он устал и страшно хотел прилечь, отдохнуть, но для начала надо было пообщаться с корешами и всё узнать о централе.

Когда за столом установился порядок, Паук посмотрел на Захара и спросил его:

– Кто смотрящий за централом?

– Пока никого нет. На братве, – ответил Захар.

– А что с дорогой? Мусора не щемят?

За столом дружно рассмеялись.

– Да ты что, Паук? Дороги – это святое. К соседям «кобура» просверлена, а через окно славливаемся с третьим этажом. Так что, всё, как надо. Связь с волей есть, сигареты, чай загоняют по ночам через мусоров. Внизу сидят красные.

Работа на дороге только после отбоя. "Дорожники" – ребята проверенные. Перхоть к ней не подпускаем. Мусора по дороге не прессуют. О тебе маляву к вечеру отпишем, как наладим дорогу. Положенцу на волю отпишем про тебя, всё как надо, не гони.

– Ну, вот и хорошо. – Паук расслабился, взял горячую кружку чифира, чуть отглотнул его и передал по кругу.

– С приездом, Паук! – поздравила его братва.

После глотка чифира настроение у Паука поднялось. Усталость словно улетучилась.

Начались извечные вопросы. Где, что и как. В этом мире узок круг знакомых. Сменяя друг друга, они по очереди сидят по тюрьмам и лагерям, зная друг друга очно и заочно. Когда говорят, что за решёткой потерян кусок жизни, Паук всегда вздрагивает. Почему жизнь потеряна?

А, по-моему, она просто жизнь. Ничего здесь терять. Надо просто жить. Кто-то токарь, кто-то инженер, а я вор. Это мой образ жизни.

Мысли тихо двигались в голове. Паук начал философствовать.

Это просто моя жизнь. И поделать с этим ничего нельзя. Другого я не умею. Да и не хочу уметь. Как можно понять – завязал? С чем завязал? С едой, шмотками, пивом, воздухом? Если у меня нет образования, специальности? Если я кончил восемь классов, и самое моё любимое дело, в котором я преуспел, это открытые форточки на девятом этаже, то что? Умереть и не жить? Я честно делаю свое дело. Зарабатываю себе на пропитание, на свою жизнь, такую, какую я хочу видеть, какова она в моём понимании. Значит, это моё. Так и буду воровать. Кстати, очень популярное занятие в стране. Управляют-то нами не инженеры, а такие воришки, что ахнешь. Если бы люди знали, что творится наверху, наверное, давно бы порвали наших правителей, как тузик грелку. Хотя о чём я? Что, разве люди не знают? Знают! А если знают, то почему молчат? Боятся. А если боятся, то пусть терпят. С них не убудет. Мне с властью тоже делить нечего. Я ворую, они меня ловят. Поймают – их счастье, не поймают – моё.

Кто, сколько и где взял, мне не интересно. Интересно, кто в хате рядом, интересно, загрузят меня за хатой или самому не дёргаться, отказаться и спокойно лежать на боку. Жизнь идёт. В тюрьме, как в сейфе. Моя жизнь здесь в полной сохранности – как мясо в морозильнике. Я доволен. Всё устроится. Ну, дадут года два. На одной ноге простою. В лагере тоже неплохо. Сейчас наладим концы. С голоду не помру, братва рядом, законы знаем, мусоров купим. Эти суки деньги любят, и это неплохо. Так было всегда. Всегда найдётся человек среди этой заразы, который будет продавать всё, что можно, за хрусты да за сигареты. Родину продаст. Дураков среди ментов тоже нет. Воровать-то нечего, вот и ждут от зеков подачек. Мы им деньги, они нам – «запрет». С водочкой, «планом» и жратвой будем, как всегда.

Так зачем мне менять свой образ жизни? Нет, ни в чём я не раскаиваюсь. Я лезу открыто в квартиру не бедного человека, а богатого. А богатеи и наше правительство залезли в карман простого труженика. Так что я ещё оказал услугу народу! Наказал взяточника и хапугу народных средств. Да, деньги проел, пропил. Опять же не все. Что-то и людям досталось, церкви. Подаю обязательно с каждого удачного дела. Пожертвования на строительство храма сделал. Чтобы Бог помог в делах моих. И что? Неправильно? А кто знает, как правильно? По-другому я не могу и не хочу.

Эх, взять бы хату с приличными деньгами, да свалить за границу. Говорят, сейчас там сидеть классно. В Европе тюрьма – что у нас санаторий. Кормёжка – класс. Телевизор в каждой хате и воровских законов они не знают. Вот бы там посидеть, как человеку – мечта, не то, что здесь. Духота, дым, голимый туберкулёз. Как ненавидит власть народец. Половина камеры набита колхозниками, стащившими со склада мешок картошки. Кто побогаче, тот давно бабло мусорам дал и водку под закуску в ресторане глушит. Со мною всё ясно, ну, а этих бедолаг за что сажают? Народец и так мрёт от нищеты, болезней и голода. Скоро никого не останется, одни черные будут по улицам гулять. А наши мудаки пьют, травятся, мрут, как мухи. Да ещё в тюрьме голимый туберкулёз. В этой камере, наверняка, никто не спрашивал соседа – болеет он чем-либо или нет, а сидит не меньше сотни харь. Как не подхватить тубик! Как есть подхватят. Миллионы по тюрьмам сидят в России, неужели нельзя устроить их жизнь по-человечески? Будто мы не россияне, будто мы для власти американцы какие-то или китайцы, и будто нас без счёта, пруд пруди.

Срока судьи дают, как семечки разбрасывают, без жалости и сострадания. Здесь житуха, как в аду. Да-а, не любит власть свой народ, ох, не любит. Да и чёрт с ней, с властью. Со своими бы проблемами разобраться. Уцелеть, выжить, сохраниться – и на волю. Да не просто отсидеть – обзавестись полезными знакомыми, как-никак здесь криминала хватает, бандитов пруд пруди. Это ли не пруха? Для нового дела пригодится. Лучше уж так, чем подохнуть от пьянства под забором в грязи и холоде. Нет, мы воровали, и будем воровать. А тюрьма? Она наш дом. Это менты у нас в гостях, а мы дома…

* * *

Ивана больно толкнули. От неожиданности у него похолодело в груди.

– Чего встал, очкарик?

Хриплый голос принадлежал пожилому охраннику. В руке он держал белый плотный лист бумаги.

– Фамилия, срок, статья, где родился, – уныло сказал он и уставился на Ивана пустыми глазами.

Ему, охраннику, было всё равно, кто стоит перед ним. Иван определил это сразу.