Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

набили мусора почти сотню. Народ разный, здравых людей почти нет. В основном мелкие кра-дуны, бомжи, случайные люди, далёкие от воровского мира и воровских идей. С каждым приходится возиться. А если заезжает пассажир типа Вторника, то вообще горя не оберёшься, только смотри. А ответственность на нём. Смотрящий – это не только кайф, сколько забота и ответственность. Приедешь в лагерь, братва спросит как с «понимающего» по полной, если что.

Паук повернулся на спину.

– Валёк, курсовую отправил по новеньким? – крикнул он к окну, где гремел сигнал дороги. Дорожники потянули верёвку.

– Отправил, Витя, не волнуйся, всё в порядке.

– Ну, смотри.

Паук закинул руки за голову и опять задумался.

Народ пошёл не тот. То ли он стал старый, то ли время действительно изменилось быстрее, чем он думал, но многое в новых людях ему не нравилось. Мир ожесточил-с я и стал более меркантильным. За деньги стало решаться слишком многое в его мире, и это его злило и не давало покоя. Народ измельчал. Каждый хотел выгоды для себя, наступая на интересы тех, кто вокруг. Если раньше разговаривать с кумовьями считалось зазорным делом и строго контролировались блаткомитетом – никто не позволил бы говорить с ментами один на один, ходили по двое, по трое, – то теперь на переговоры с мусорами блатные смотрят сквозь пальцы. Договориться с мусором об облегчении режима содержания – за «положняк». Вчера оперу сказал всерьёз: «Вызовешь без меня кого из камеры – пиши пропало. Мы тебе устроим прожарку. Чертям станет тошно». Может быть, дошло до него, может, нет. Сволочь краснопузая. Чёрт его знает, что он там мутит против нас. Каких сук вербует.

Среди братвы всё чаще стали появляться наркоманы отмороженные, а те ради дозы готовы мать родную продать, не то что защищать интересы простого мужика.

Надоело, а что делать? Завязать? Вроде сорок лет, пора на пенсию, а куда? Кроме как воровать, я ничего не умею. Пойти работать? Кем? Получить профессию? Где? На зонах производственные цеха стоят пустые. Станочный парк устарел, а качество изготавливаемых деталей низкое, да и руководство колонии хочет не столько зеков работой загрузить (на фига им сытый и богатый зек!), сколько себе в карман положить. Коммерсанты боятся связываться с тюремным начальством. Ни прав, ни закона в тех местах нет. По определению. Один чудак завёз на зону новые станки, так его через полгода перестали пускать на территорию режимного учреждения и по-быстрому распродали чужую собственность. Год бедолага судился, а потом бросил.

Беднота заполнила бараки, беднота и среди охраны. Совсем оборзели. Ни тем, ни этим жизни нет. Зарплата низкая, дети раздеты и разуты. Вместо мыслей о том, как помочь человеку в неволе, надзиратели думают о том, как детей накормить. Получается, администрация колонии живёт за счёт зеков.

Паук вспомнил о том, как он сидел в последней командировке. Зона старая, богом забытая. Зарплату контролёрам задерживают, так они пристрастились отнимать еду и шмотки у зеков. Что заберут, тому и рады. До того дошло, что начальники отрядов стояли на вышках с автоматами, а их дети ходили в спортивных костюмах, которые их отцы сняли с зеков, ели нашу тушёнку и колбасу. Помнится, перед Новым годом: как радовались менты, когда заехал на шмон ОМОН. Под шум винтов, пока мы сидели на корточках перед бараком, сколько всего отняли…вот праздник был в их семьях, котомками суки всё тащили к себе домой. Ну, и что? Это что, разве жизнь? Проклятая страна – и воровать не дают, и работая, не проживешь. Сам-то, ладно. Смотрю на молодежь, совсем дурею. Что с ними будет? Это вообще караул.

Нет, уж, лучше послать ментов и это государство куда подальше, выйти на волю, сколотить воровскую бригаду из молодых пацанов, не испорченных тюрьмой и зоной, и научить их своему ремеслу. На рискованные дела не ходить, просчитывать каждый свой шаг. С его мозгами и опытом пора становиться наставником молодёжи, так сказать, менеджером. Сколько можно зону топтать? Пора молодёжь подтягивать. Вот Валёк, толковый парень, а интеллигент – пропадёт. Такие, как Вторник, долго в зоне среди порядочных людей не сидят. Или его мусора стучать на зеков заставят, и станет он сукой и козлом, или совершит какой-нибудь косяк и опустят его сначала в баланду, а затем, по наклонной плоскости и в обиженку к пидорам может съехать. Тяжело ему будет в зоне, ох, тяжело, а хороший же мужик – грамотный, умный, в очках. Его жизнь не здесь. Его жизнь там. Проклятая страна, никого не жалеет! А в принципе-то сажать надо всех. Помнится, как мне один конвоир после заседания суда говорил:

– Чего артачишься? У тебя двадцать эпизодов по квартирным кражам. Пять ты признал, пятнадцать – нет. Зачем? Чего время тянешь? Признайся в остальных. Всё одно: не в тех квартирах, так в других вещи крал. Есть за что сидеть! Всё равно есть!

Как будто ему сидеть не за что. Поди да признайся, что героин под крышу тюрьмы носишь, и что пьёшь на службе, и взятки от зеков берешь за свидание на час в подвале суда. Поди встань и скажи: «Виноват, граждане России, ворюга я, мент проклятый и пью, и людей терзаю, бью, и ворую, и взятки беру, и героин таскаю, и водку. И всё ради денег, ради наживы. Сажайте меня, негодяя…» Так нет. Всё о других. Всё другим советует, козёл. Лучше бы сам о себе подумал. Мы-то присягу не принимаем, знаем, на что идём, а остальные? Я вор, украл – живу, попался – живу, но уже в тюрьме. Это моя жизнь, мой образ жизни. В этом родился, в этом умру. Хотя бы честно перед собой.

А интеллигента жалко, нечего ему здесь делать, не его это, не его. Надо бы присмотреть за ним.

* * *

Ивану снился сон: он сидит на своём рабочем месте, и в летней духоте не идёт чертёж, чего-то не хватает для завершения работы. То ли голова отказывается работать, то ли просто устал. Кто-то толкнул его в плечо.

– Вставай, мужик, время.

– А, чего? Какое время? – Иван приподнял голову и с ужасом вспомнил, где он и что он.

«Вот это да. Да я же в тюрьме», – перед его глазами быстро пролетел последний день его жизни, он вспомнил всё: и арест, и доставку в тюрьму, и разговор с авторитетом по кличке Паук.

– Давай, давай, парень, – кто-то подтолкнул его в плечо, и Иван выбрался из тесной кучи лежащих на