Новые изобретения и последние новшества - Гастон де Павловски

скорее над обывателями, которые не понимают своеобычного искусства. Например, он упоминает две знаменитые ежегодные выставки: Осенний салон и Салон независимых художников, где публика с удивлением знакомится с новыми картинами, далекими от академизма. Критик Луи Воксель, увидев в Осеннем салоне 1905 года творчество Анри Матисса и его единомышленников, называет их «дикими», «les fauves». Журналисты молниеносно подхватили это прозвище и окрестили фовистами художников, использующих интенсивные цвета и простые формы. В это же время зарождается кубизм, разлагающий действительность на геометрические фигуры в попытке добраться до сути вещей и явлений. Художники хотят запечатлеть не статичную видимость, но движение и субъективное чувство. К тому же стремится и музыкальный авангард: Габриэль Форе, Клод Дебюсси и Морис Равель экспериментируют с ритмом и гармонией, а потому их произведения менее доступны для восприятия неподготовленным слушателем. Не только авангард вдохновляет Павловски, но и передовые художники вдохновляются его произведениями. Марсель Дюшан (1887–1968) вспоминает о фантастических книгах Павловски, которые сподвигли его на создание инсталляции «Большое стекло», так никогда и не законченной. Книги Павловски тоже «открыты»: теоретически автор волен множить составляющие их фельетоны до бесконечности, а читатель – знакомиться с ними в любом порядке.

Вторая не менее важная ипостась Павловски-журналиста связана со спортом. На рубеже веков зарождается культ атлетизма и соревнований, проводятся первые вело- и автогонки. Любовь к велосипеду доходит до того, что его называют «маленькой королевой», ведь слово bicyclette женского рода. Французские, английские, немецкие инженеры разрабатывают всевозможные модели велосипедов: «пенни-фартинг» с огромным передним колесом, алюминиевые, складные… Во Франции развивается автомобильная промышленность, весь мир знает имена братьев Рено, Андре Ситроена, Армана Пежо.

В 1896 году по инициативе Пьера Кубертена проводятся первые Олимпийские игры, спустя пятнадцать веков после запрета. Кубертен провозглашает, что нация должна вновь стать здоровой и «загорелой» (над чем не преминет пошутить Павловски); развивается активный загородный отдых и туризм, открывается Французский туристический клуб; всё больше болельщиков собираются поглазеть, кто раньше добежит, дойдет, доедет или поднимется по ступенькам до финиша. В образовательные программы гимнастических обществ задолго до войны включают патриотическое воспитание, спорт связывается с идеологией.

Так же тесно спорт ассоциируется с прогрессом. Пьер-Луи Жиффар, главный редактор газеты «Вело», пишет: «Велосипед – это общественное благо. Он прочно связывает два современных феномена: расцвет спорта и модернизацию общества»[46]. Идеологический соперник и конкурент Жиффара, главный редактор второй крупнейшей спортивной газеты «Авто» Анри Дегранж, мечтал посредством спорта вовлечь все классы общества в новую парадигму современной жизни. «Мы живем лучше и быстрее»[47], – писал он, и слово «быстрее» кажется ключевым. Дегранж гордился, что у его газеты больше пятисот корреспондентов по всему миру, ведь так всегда можно быть в курсе новинок. Павловски заимствует этот прием из прессы: его книга о новых изобретениях – диалог с вымышленными читателями, которые якобы присылают ему письма с интересными фактами, предложениями, просьбами разъяснений. Павловски пародирует стиль газетного репортера, создавая короткие телеграммы или подробные описания новых механизмов, выбирая эмоционально заряженный полемический тон и громкие выражения, постоянно повторяя вводные слова и клише.

Павловски разделял всеобщее увлечение спортом, с 1894 по 1904 год состоял в управляющем комитете Французского велосипедного общества; его привлекали также альпинизм, автогонки и аэронавтика. Он писал заметки в спортивных газетах и журналах «Жизнь на свежем воздухе», «Официальный бюллетень Французского велосипедного общества», «Спортивное эхо Парижа», «Велодроль», «Велос-спорт», «Бисиклет», «Пари-Вело», «Гудок»; работал главным администратором в редакции журнала «Автомобилия»; в 1904 году назначен директором газеты «Вело». Павловски также создал два очерка о машинах: «Мой гоночный автомобиль» (1917) и «Гочкис в СССР» (1931).

Разумеется, писал Павловски и юмористические заметки. В 1898 году печатались его фельетоны под заглавием «Над нами смеются». Он работал в сатирических журналах «Смех», «Штык» и «Утка на цепи». Ценности последнего – пацифизм, антимилитаризм – просвечивают и в манере Павловски изображать войну, которая приобретает в «Новых изобретениях…» гротескные, буффонные очертания. Павловски знал о войне не понаслышке: в августе 1914 года он призван на фронт, но продолжает активно писать. В 1917 году выходит его сборник «Dans les rides du front», что можно дословно перевести как «В морщинах лба», но также и «В окопах фронта»: прекрасный пример игры со значениями слов, которой дышит все творчество автора. В этой книге можно найти заметки, воспоминания, очерки с передовой Первой мировой войны.

Наконец, в ряду публицистических жанров, повлиявших на Павловски, стоит назвать каталоги изобретений. Подобные реестры технологических новинок существовали во Франции еще в начале XIX века. Фабрики, например Французская оружейная и велосипедная фабрика в Сент-Этьене, известная как «Манюфранс», отправляли товары по почте. Очень современная идея: зачем идти в магазин, если можно сидя в кресле выписать себе подходящую модель охотничьего ружья или туристического велосипеда? Тут-то и пригождаются всевозможные каталоги изобретений – не столько чтобы сообщить широкой публике о достижениях прогресса, сколько с целью их продать. Несомненно, Павловски читал периодику «Манюфранс» и черпал оттуда идеи. Позже, в 1969 году, каталоги фабрики Сент-Этьен вдохновят Жака Карельмана, прямого продолжателя дела Павловски, на иллюстрированный «Каталог невозможных вещей», где можно найти кресло-радиатор, включающееся в розетку (напоминает современные одеяла с подогревом!), мазохистский чайник, у которого ручка и носик находятся с одной стороны, швейную машинку с белкой в колесе в качестве приводящего механизма.

Литературная традиция

Питающая «Новые изобретения…» смеховая и литературная традиция уходит корнями в эпоху Возрождения – эпоху прогрессивного переворота. «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского (ок. 1466–1536) сближают с книгой Павловски два мотива – живительная роль смеха, который пронизывает все сферы жизни, и самодовольная наука, не приносящая добрых плодов. Нидерландский гуманист называет несчастными сумасшедшими неутомимых зодчих, которые без конца перестраивают круглое здание в квадратное и квадратное – в круглое, а также ученых, что «с удивительной изобретательностью придумывают постоянно что-нибудь новое, обманывают и морочат себя приятнейшим образом»[48]. Глупость над ними смеется:

Впрочем, и сами ученые, которые так охотно потешаются над чужой глупостью, немало мне обязаны <…>. Сколь сладостно бредят они, <…> исчисляя размеры Солнца, звезд, Луны и орбит, словно измерили их собственной пядью и бечевкой <…>. А ведь природа посмеивается свысока над всеми их догадками, и нет в науке ничего достоверного. <…> Ничего в действительности не зная, они воображают, будто познали все и вся, а между тем даже самих себя не в силах познать[49].

Идеи Эразма о роли смеха сполна воплотились в огромном по объему и значению труде французского гуманиста Франсуа Рабле (1483 или 1494–1553). Совершенствуя жанр пародии, в книге о гигантах он упоминает немало изобретений. Опустим памятный читателям «Гаргантюа и Пантагрюэля» эпизод с необычным способом применения несчастного утенка и процитируем XXV главу:

Во время пиршества они, следуя указаниям