Новые изобретения и последние новшества - Гастон де Павловски

Павловски пишет короткие заметки-размышления о природе времени, которые впоследствии объединит в своей самой известной книге «Путешествие в страну четвертого измерения» (1912). Чтобы написать книгу об иных измерениях, Павловски проштудировал больше тысячи восьмисот книг и статей об этой крайне популярной на рубеже веков теме, в том числе вдохновлялся романом «Флатландия» (1884) Эдвина Э. Эббота. Несомненно, Павловски интересовался трудами великого математика Анри Пуанкаре (1854–1912), создателя топологии и математических основ теории относительности. В главах с интригующими названиями, к примеру, «Трансмутация атомов времени», «Абстракции пространства», «Гигантские бактерии», «Век бездушных тел», «Восстание машин» Павловски рассуждает о трансформации человеческого тела в иных измерениях, об относительности времени, возможном бессмертии, людях-клетках в организме государства, об андроидах и биомеханике.

В главе «Неисчислимый дилижанс» Павловски представляет разогнавшуюся до бесконечной скорости повозку, которая находится одновременно на всех точках дороги в каждый момент времени. Поиски Павловски – плоть от плоти своей эпохи, ведь в это же время о природе движения размышлял и философ Анри Бергсон (1859–1941) в «Опыте о непосредственных данных сознания», а на поиски утраченного времени, правда в совсем иной тональности, отправился Марсель Пруст, с которым Павловски однажды вступил в переписку. В «Содоме и Гоморре» (1921–1922) Пруст описывает удивление Альбертины от поездки на автомобиле:

<…> машина рванулась вперед и в один прыжок оказалась на расстоянии, которое превосходная лошадь покрыла бы за двадцать шагов. Расстояния для нас определяются соотношением пространства и времени и меняются вместе с этим соотношением. Мы выражаем трудности, связанные с переездом с места на место, в лье или в километрах, но как только трудности уменьшаются, то и расстояния становятся короче. Искусство тоже меняется: деревушка, расположенная, казалось, на другом краю света от другой деревушки, оказывается ее соседкой в пейзаже, границы которого расступились. И уж во всяком случае, узнав, что существует вселенная, где дважды два равно, например, пяти, а кратчайший путь из одного пункта в другой не обязательно прямая линия, Альбертина удивилась бы гораздо меньше, чем когда услыхала от механика, что в один и тот же день можно поспеть в Сен-Жан и в Распельер[53].

Как замечает Пруст, технологии меняют наше восприятие пространства и времени, а значит, и способы их запечатления разными видами искусства. Когда физики обнаруживают броуновское движение молекул и рентгеновские лучи, не видимые невооруженным глазом, художники начинают изображать пространственные планы, недоступные привычному взгляду, и разлагают портрет на геометрические фигуры, а поэты-футуристы принимаются за яростное словотворчество «с нуля». В начале XX века человек фрустрирован и беззащитен перед прогрессом, ему открывается пропасть пустоты и неопределенности, скрытая за поверхностью вещей, и он бросает все интеллектуальные и художественные силы на осмысление распахнувшейся перед ним реальности. В дивный новый мир сноснее входить со смехом. На Павловски повлияло эссе Бергсона «Смех» (1900), где философ дал проницательное определение комического: «Позы, жесты и движения человеческого тела смешны постольку, поскольку это тело вызывает в нас представление о простом механизме»[54]. У Павловски человеческое тело также объективируется: в пупок заливается цемент, потому что носить этот атавизм уже не модно; в волосы вплетаются электрические провода, женщина надувается, как плавательный круг. Подобному видению тела способствует также война, коверкающая живую плоть в невиданных ранее масштабах благодаря новым технологиям в военном деле. Так же механически, как к своему телу, человек относится и к природе: в книге Павловски он заставляет кур нести по десятку яиц за день, вытягивает воду из облаков, использует бе́лок для чистки автошин. Это вызывает у читателя смех – защитную реакцию психики в ответ на ассоциацию живого с механическим.

Итак, человечество бежит с невиданной скоростью. Только, замечает Павловски в предисловии «Новых изобретений…», куда именно оно бежит, неизвестно. Уже после Первой мировой войны, в двадцатых годах, когда европейское общество ужаснется способам применения новых технологий для уничтожения людей, Эрих Фромм, анализируя произошедшие в мире изменения, предложит термин для описания нового состояния общества – «общество потребления». В труде «Человек одинок» он пронзительно напишет о том, как вещи подчиняют создателя:

Современный человек своими руками создал целый мир доселе невиданных вещей. Чтобы управлять механизмом созданной им техники, он построил сложнейший социальный механизм. Но вышло так, что это его творение стоит теперь над ним и подавляет его. Он чувствует себя уже не творцом и господином, а лишь слугою вылепленного им голема. И чем более могущественны и грандиозны развязанные им силы, тем более слабым созданием ощущает себя он – человек. Ему противостоят его же собственные силы, воплощенные в созданных им вещах, силы, отныне отчужденные от него. Он попал под власть своего создания и больше не властен над самим собой[55].

Уже после войны, в 1918 году, выходит книга Павловски «Полошон. Ожившие пейзажи». Автор предисловия к первому изданию передает слова Павловски о роли юмора. Для писателя смех – средство глубокого осмысления действительности:

В нашу позитивную эпоху юмор для науки – то же, что поэзия для вчерашней буржуазной жизни. Это лучшая критика, потому что, в манере Сократа, она не навязывает идеи, а помогает им родиться в уме собеседника. Возможно, мы бы достигли идеала в тот день, когда смогли бы облечь в юмористическую форму самые серьезные проблемы человеческого разума. Как минимум, тогда мы бы смогли лучше их понять. Это мастерски сделал Вольтер; вот бы только он сделал это по-доброму, как Рабле, которого так мало знают сегодня! Юности свойственна трагичность[56]. Взрослея, человек учится улыбаться, потому что, созерцая новые трагедии, вспоминает прошлые. Для человеческого разума Смех – воспоминание о прошлых победах[57].

Всего многообразия Прекрасной эпохи не уместить в одну статью: вне нашего поля зрения осталось громкое дело Дрейфуса, всколыхнувшее всю Францию на целое десятилетие; развитие гигиены, экологического и феминистского движения, политические партии и колонизация, Католическое возрождение и антиалкогольная компания. Главное, что в этот бурный век современники знали и ценили Гастона де Павловски. Андре Варно (1885–1960) вспоминал в книге «Сыновья Монмартра»:

Гастон де Павловски был незаурядной личностью. Исполинского роста – телом, духом и умом. Он походил на героя Рабле. Он опередил свое время, как в манере поведения, так и в образе мыслей. Он был не такой, как все. Павловски обладал глубоким чувством юмора и иронии, но, как и Рабле, выражал через них самые подрывные идеи незаметно для цензуры[58].

Сейчас едва ли кто знает имя Павловски во Франции, а тем более за ее пределами. Однако уже в XXI веке печатались его неизданные ранее сочинения, переиздавались старые с новыми предисловиями и комментариями; отдельные