Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

быть сумасшедшей. Как будто… я ненадолго отодвинула в сторону ту несчастную идеальную леди, которой меня все хотели бы видеть, чтобы выглянуть из-за занавеси собственной персоной. И раскланяться с публикой. Пусть… — она вздохнула, — это и грозит мне помидорами и тухлыми яйцами. Главное… — она скользнула пальцами к виску Чайду, настоящую рану там, где сновидение милостиво являло гладкую кожу, — чтобы мой бунт не ранил тебя больше.

Она резко освободила руку, соскользнула с его колен, и встала, отряхивая шаровары.

Он поднял к ней лицо, не делая попыток удержать.

— Если это прощание… Если ты хочешь выйти из игры, скажи. Я пойму.

Чайду покачал головой.

Он откинулся назад, прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу.

— Мне стоит признаться, — сказал он, улыбаясь, как довольный кот, — что я видел тебя голой задолго до нашей первой ночи. Ты искупалась в моем озере. Тебя никто не предупреждал, что юным девам не стоит купаться в озерах обнаженными, если они не хотят, чтобы в них влюбилась фея?

— Никак не припомню такого разговора. — Херк уперла кулачки в бока, сдерживая рвущийся наружу смех. — Не стоит винить мою старушку-дуэнью, юную деву в мире подстерегает столько опасностей! Немудрено, что про одну она позабыла…

Вряд ли он собирается ее бросать. Какое облегчение!

— Ты была прекрасна.

— Должна ли я стыдиться, что голой, в лошадином поту, нырнула в твое потаенное озеро?

— Стыдно ли быть такой красивой? Такой уж ты родилась, тут ничего не поделаешь, — улыбнулся Чайду.

Херк захотелось сесть рядом, прикусить кончик его уха, языком пошатать сережку… но она знала, что после этого кончится время разговоров. Пусть это пространство сна, но Чайду умел делать сны невероятно реальными.

Сначала нужно разобраться с делами. Пусть Чайду и отвлекает.

— Феи не могут предать свою любовь, — Чайду посмотрел на нее строго и внимательно, — мы духи. Разумные существа, облаченные плотью, склонны путать похоть с любовью. Но феи давно отказались от плоти, и влюбляются одним духом. Я не оставлю тебя, даже если это тело убьют. Оно ничего не значит для меня.

Херк фыркнула.

— Побереги это тело, будь добр, — сказала она, коснувшись его татуировки, проведя пальцами по рельефу бицепса, — оно мне очень понравилось. Меня с этим телом связывают… приятные воспоминания. Пожалуйста. И я рассчитываю получить еще немало… впечатлений.

Чайду закатил глаза.

— А как же моя трепетная душа? Как надоело быть милашкой! Но если дама просит, то мужчина должен… Мхм… Херк, подожди. — он перехватил ее руку на завязках штанов, — что ты собираешься делать?

— Ну как бы нетрудно догадаться, что будет после того, как я потяну за веревочки…

— Нет, — строго сказал Чайду, — мне очень жаль это говорить, но отвлекись от веревочек. каков твой план? Если ты скажешь, что мне стоит и дальше быть гувернером Янга, я подчинюсь и никому не раскрою нашего маленького секрета. Но у меня есть подозрения, что твой муж не позволит этой… интрижке… продолжаться под его крышей… Крышами… Шпилями замков? И в таком случае, боюсь, я недолго смогу хранить это тело живым и здоровым.

— Я разведусь, — легкомысленно отмахнулась Херк.

— И как?

— Дожидаемся твоего выздоровления. Бежим в Алшкалабад. Подаем документы в суд. Не волнуйся, — она все-таки подцепила веревочки, — я все подготовлю.

Чайду отстранился, сжал ее плечи, заглянул в глаза.

— Херк. Я влез в твою жизнь незваным гостем. Неужели ты бросишь все ради меня?

— Не все, — отмахнулась Херк, — я отобью опеку над Янгом. Где ты, Чайду?

Он заколебался. А потом сказал, как прыгнул в холодную воду:

— Святая Еглафирия…

И коснулся ее губ своими.

Это был очень страстный поцелуй.

И короткий, слишком короткий…

…хлопнула дверь.

Какая-то из горничных, не Има, потому Херк не помнила ее имени, несмело тронула ее за плечо, окончательно прогоняя сон.

— Госпожа, — сказала горничная, — велено передать: герцог едет. Обещался завтра к обеду.

Херк опустила задумчивый взгляд на кляксу, в которой счастливо продремала, судя по выгоревшим свечам, последние часа три.

— Поняла, — сказала она, — найдите мне того, кто поставит к обеду свежайших креветок.

Херк была из полуросликов, и с молоком матери впитала мудрость своего народа: хороший обед немало смягчает горечь расставания с нелюбимой женой.

29.10 Макари и Царап 5: Иногда у умных людей глупая жизнь

Царап явно очень торопился проводить Макари и уйти. Макари была бы только рада. Она отвыкла от ощущения, что за ней кто-то присматривает. Не то чтобы это бесило, скорее Макари просто не привыкла.

Выбирать шарики мороженого, спорить, утка мимо пролетела или гусь.

Отвлекать его, чтобы красть рожок за рожком: обещанное мороженное сестре, Макари и племянницам в итоге все досталось только Макари.

Макари давно столько не разговаривала. На работе ее основными репликами были «да, мастер», «конечно, мастер», «Макари сделает, мастер».

А с Царапом было просто говорить. Несмотря на ее щеку, которая очень медленно отходила от анестезии. Макари смешно выговаривала некоторые слова, и сама бы обязательно себе на это указала, а Царап будто бы не замечал.

Макари чувствовала себя странно. Дом сестры был самым обыкновенным местом на свете, и она хотела вернуться туда и снова почувствовать себя нормально.

Но глупая сестра затащила Царапа в дом, усадила его за стол, поставила перед ним плошку с супом и скрестила руки на груди с таким грозным видом, что Царап поспешно схватил ложку и покорно поглотил угощение.

— Надеюсь, Макари не доставила тебе неудобств, прекрасный юноша? — спросила сестра.

Она сегодня говорила чуть пришептывая, подражая аристократическому прононсу графини из ее новой любимой книжки.

У Бакани была эта дурная идея, что если она будет очень-очень стараться походить на кого-то, то у нее получится ухватить за хвост чужую удачу. Только вот для подражания она вечно выбирала воображаемых персонажей, и в итоге удача только казалась такой большой, в реальности оборачиваясь пшиком и новой племянницей, не похожей на предыдущую.

— Макари протестует, — возразила Макари. — Почему ты не спрашиваешь Макари, не обидел ли ее юноша?

Она сидела за обеденным столом вместе со всеми, потому что за обеденным столом обязательно должна присутствовать вся семья, — еще один задвиг ее утомительной сестры, — но есть ей все еще было нельзя, поэтому она сосала мерзкий кусок