Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

на жизнь сельских общин XIX века, нежели на то, что привычно ассоциируется со словом «коммунизм». В этих экотатах процветает ручной, ремесленный труд и запрещены даже посудомоечные машины (странно, ведь известно, что они экономят воду)[502].

Проще говоря, различные ограничения, наложенные сторонниками дероста, настолько разнообразны, что вряд ли с ними будут согласны люди, испытывающие самые банальные материальные проблемы (не говоря уже о миллионах работников «грязной» энергетики и промышленного производства, чьи перспективы оказываются при сценарии дероста туманными). В конце концов, дерост словно заставляет людей смириться с бренностью существования в то время, когда технический прогресс и экономический рост могли бы облегчить боль и страдания или же сделать пребывание на этом свете более счастливым.

* * *

На наш взгляд, главный вывод, который стоит сделать из сказанного выше, заключается в том, что левые вряд ли объединятся перед масштабными вызовами экологических проблем. Напротив, мы наблюдаем серьезный ценностный разрыв между традиционными приоритетами левых, среди которых материальное благополучие как можно большего количества людей, и стремлением максимально сохранить природу и видовое разнообразие «нечеловеческих существ». И здесь, на наш взгляд, просто невозможен какой-либо «оптимальный консенсус». Напротив, авторы различных левых экологических концепций лишь сильнее конфликтуют друг с другом по мере конкретизации и детализации собственных идей. Так, недавно известность получила идея полуземли, высказанная биологом Э. О. Уилсоном. По Уилсону, людям стоит покинуть половину Земли и оставить ее природе, ведь именно так можно сохранить биологическое разнообразие и избежать глобального потепления[503]. Историки из Гарварда Т. Веттез и Д. Пендерграсс развили эту мысль и предложили полуземной социализм, согласно которому необходимо также перейти к плановой экономике и отказаться от употребления в пищу мяса (так как животноводство является источником выбросов CO2 и метана)[504]. По сути, это идея дероста, доведенная до своего логического завершения. Но на данную идею обрушились с эмоциональной критикой другие теоретики дероста, считающие, что «освобождение» половины Земли от людей означает выселение коренных народов, что повсеместное веганство лишит доходов и источников существования бедных жителей «третьего мира»[505]. И такие противоречия неизбежны, поскольку это именно ценностный конфликт. Для ряда энвайронменталистов, возможно, само существование человечества является основной проблемой[506].

Некоторые левые авторы считают, что необходим тотальный разрыв с ужасным капиталистическим прошлым, прямое столкновение с катастрофическим настоящим, «демоническая»[507] революция, «новое политическое варварство», которое перед лицом смерти и вымирания якобы поспособствует формированию новой коллективности, освободительного самосознания («влечение к смерти» парадоксальным образом оказывается стремлением к обновлению в историческом бессмертии)[508]. Но, если мы делаем приоритетом сохранение максимального числа биологических видов, это становится несовместимо с благополучием человечества. Дальнейшее процветание человечества, численность и материальные потребности которого еще долго будут расти, неизбежно вступает в конфликт с интересами и ценностями таких защитников природы, как Э. Колберт. Она посвятила целую главу одной из своих книг драматической борьбе за сохранение рыбок Cyprinodon diabolis, чей ареал составляет буквально несколько квадратных метров[509] (сколько таких видов будет уничтожено, если максимальное число людей перестанет голодать и начнет процветать?). Сегодня все больше левых авторов считают, что животные должны обладать полным набором прав и, что важнее, возможностей для процветания, ведь, по их мнению, они тоже к чему-то стремятся, испытывают эмоции, обладают сознанием и т. д.[510] Однако данная проблема не может быть решена без определенных болезненных ограничений: придется выбирать между благосостоянием и возможностями для максимального количества людей или всем тем же для максимального количества «нечеловеческих животных». Всякая активная борьба за права животных, страдающих от индустриальной цивилизации, в материальных условиях сегодняшнего дня неизбежно сталкивается с интересами людей, причем преимущественно наиболее бедных. В данной ситуации универсальный гуманизм порождает концептуальные противоречия.

По другую сторону интеллектуальных баррикад (в оппозиции как деростерам, так и идеологам «зеленого» роста) располагаются оптимистически настроенные гуманисты вроде М. Шелленбергера и Б. Ломборга (см. выше), которые считают масштабы грядущей экологической катастрофы сильно преувеличенными политическими активистами и журналистами и призывают строить больше атомных и газовых электростанций (сжигание газа выделяет в атмосферу в разы меньше CO2, нежели сжигание угля и нефти), а не ветряных или солнечных. Они считают также, что лучше подождать, пока население Земли само собой не стабилизируется в результате демографического перехода, так как дерост или слишком активный «зеленый» рост создадут больше проблем и обойдутся для людей дороже (и не факт, что позволят снизить радикально эмиссию CO2), нежели адаптация к потеплению. Хотя эта перспектива также подразумевает природные жертвы, которые может повлечь за собой рост населения и глобальное потепление, приоритет здесь явно отдается материальным интересам бедных. В конце концов, резонные вопросы вызывает то, что сегодня в США при Дж. Байдене «вся внутренняя и внешняя политика, а также политика безопасности должны строиться вокруг проблемы, существование которой не до конца доказано, причины не полностью выявлены и эффекты, возможно, проявятся лет через восемьдесят (по модельным прогнозам, достоверность как минимум сомнительна)»[511].

Иными словами, реальность такова, что перед левыми встает требующий сухого прагматизма выбор между людьми и не-людьми, хотя, разумеется, благополучие людей также зависит и от благополучия планеты. Но пока во всем этом вполне можно различить нарастающий ценностный конфликт (если не сказать антагонизм) между теми, для кого важнее всего решение материальных проблем бедных и социально уязвимых слоев населения, и теми, кому здоровье и относительное благополучие позволяют занимать аскетическую позицию и делать приоритетным сохранение численности насекомых, рыб или птиц, а не людей.

Глава VII

Владеющие вниманием

Классический марксизм подразумевал, что господство буржуазии – последнее классовое господство в истории человечества (не считая «диктатуру пролетариата» как временное и переходное явление). Однако сегодня, по мере того как концепт коммунизма постепенно вытесняется осторожным и осмотрительным концептом посткапитализма[512], становится понятно, что «закат капитализма» означает не наступление бесклассового общества, а складывающиеся новые общественные отношения не менее антагонистичны, чем прежние[513]. Ранее мы отметили, что переход от производства материальных благ к производству «нематериального»[514], вытеснение труда творчеством[515], а рыночного обмена производством с «нулевыми предельными издержками»[516] означает лишь смену приоритетов. «Нематериальное» тоже может быть дефицитным, если говорить не о знаниях или легко копируемых результатах творческой деятельности, а о том, что напрямую зависит от внимания как ограниченного ресурса. Даже если предположить, что накопление капитала или материальных благ когда-нибудь перестанет быть актуальным (например, в результате чего-то вроде «полностью автоматизированного роскошного коммунизма»[517]) или «модным», люди не перестанут стремиться