Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

от колена вверх, под тонкую ткань простыни, что едва прикрывала тело, и кожа вспыхнула там, где касались, будто оставляли за собой след огня. Приятно, слишком приятно, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что-то не так, но она растворилась, не успев оформиться, потому что поцелуй снова коснулся моей кожи — ключицы, ниже, оставляя горячий влажный след.

Я тихо застонала, и руки потянулись сами, нащупали что-то тёплое, твёрдое — плечо, мышцы под гладкой кожей, — и ладонь сжала, цепляясь и удерживая.

Тут же окутал запах — сладкий, пьянящий, цветочный. Розы, жасмин, что-то ещё, чего я не могла назвать, но от чего кружилась голова и хотелось вдыхать глубже, полной грудью, впитывать этот аромат, который заполнял лёгкие и разливался по телу тёплой дымкой.

Простыни были мягкими под спиной.

Не грубые, не рваные, как в келье собора, а шёлковые и прохладные, скользили по коже, когда я двигалась, и это ощущение было таким роскошным, таким чужим, что где-то в глубине сознания забил тревожный колокольчик, но я не обратила внимания, потому что рот снова коснулся моей кожи — на изгибе шеи, у уха, — и дыхание было горячим, обжигающим.

— Морикай... — Имя сорвалось с губ само, выдох полный благодарности, облегчения, чего-то тёплого и трепетного, что расцветало в груди и заполняло пустоту, которую я не осознавала до этого момента. — Ты здесь...

Поцелуй замер.

Секунда тишины — тяжёлая, звенящая, будто воздух сгустился и стал плотнее, — а потом ладонь на моём бедре сжала, не больно, но ощутимо, властно, и голос прозвучал у самого уха — низкий, бархатный, обволакивающий, как мёд, под которым скользило лезвие:

— Не люблю, когда меня называют чужим именем, дорогая.

Мир качнулся.

Холод пронзил мгновенно, разогнал туман сна, точно кто-то плеснул ледяной водой в лицо, и глаза распахнулись сами — резко, испуганно, пульс в груди екнул, пропустил удар, а потом забился яростно, отчаянно, точно пытался вырваться наружу.

Надо мной нависала фигура.

Не Морикай.

Лицо было слишком близко — так близко, что я видела каждую деталь, и красота его была нечеловеческой, неправильной, от которой перехватывало дыхание и хотелось отвернуться, но не получалось, будто взгляд приклеился. Русые волосы — светлые, с золотистым отливом, волнистые — падали на плечи мягкими волнами, обрамляли лицо с точёными, почти аристократичными чертами, где каждая линия была идеальной, выверенной, как если бы кто-то потратил вечность, чтобы создать эту красоту.

Но глаза.

Глаза были неправильными.

Серебристо-зелёные, они смотрели в мои с таким любопытством, таким хищным интересом, что по телу прошла дрожь — на этот раз не приятная, а холодная, предупреждающая. Цвет постоянно менялся, переливался, как роса на листьях на рассвете, когда свет играет в каплях и превращает их в крошечные драгоценности. Красиво, завораживающе и опасно.

Он улыбнулся, и рот изогнулся, полной насмешки и чего-то тёмного, что заставило сердце сжаться.

Рука поднялась к моему лицу, коснулась носа — лёгкий щелчок, игривый, унизительный.

— Ты думала о нём, пока я касался тебя. Как обидно для меня и как показательно для тебя.

Паника взорвалась и накатила горячей, удушающей волной, затопила разум, отключила мысли, оставив только инстинкт — бежать, прочь, сейчас!

Я дёрнулась, попыталась отползти, но запуталась в простынях — они обвились вокруг ног, как живые, не отпускали, — и мир перевернулся, когда я скатилась с края кровати и рухнула на пол с глухим стуком, отдавшимся болью в коленях, в локтях, в запястьях.

Холодный мраморный пол обжёг кожу. На секунду дыхание перехватило, а потом осознание накрыло, ледяное и всепоглощающее.

Я была обнажена.

Полностью.

Ни платья, ни белья, ничего, только эта чёртова простыня, которую я судорожно дёргала, пытаясь укрыться, пока руки тряслись так сильно, что ткань выскальзывала, не слушалась, а сердце колотилось в груди так яростно, что в ушах звенело, заглушая всё остальное.

Где я? Как я здесь оказалась? Кто это?

Воспоминания обрушились лавиной — беспорядочные, яркие и болезненные.

Флакон. Холодная жидкость на языке, сладкая и искрящаяся. Полная луна над головой, огромная и серебристая. Моё имя, произнесённое трижды. Пыльца, взорвавшаяся в воздухе, серебристо-зелёная, светящаяся, окутавшая всех, кто дышал. Солдаты, падавшие один за другим, хватавшиеся за горло, лица синели, глаза выпучивались. Маркус, чьи последние слова были прокляты и полны ненависти.

Гори в аду.

А потом... руки. Невидимые, но ощутимые, властно сжавшие мои плечи. Дыхание у уха, горячее и пахнущее розами. Голос, бархатный и жестокий:

"Кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?"

Тьма, накрывшая с головой.

И теперь я здесь, в этой комнате, купавшейся в утреннем свете, роскошной и чужой, с фейри, сидевшим на краю кровати и смотревшим на меня с ленивым любопытством, точно я была диковинной игрушкой.

Он был голым.

Абсолютно, бесстыдно, и не пытался прикрыться, просто сидел, скрестив длинные ноги, опираясь локтем о колено, подперев подбородок ладонью, и улыбался, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием.

Тело его было высоким, жилистым, каждая мышца прорисована чётко под гладкой кожей, которая была не просто бледной — она светилась изнутри мягким зеленоватым сиянием, как листья, пропускающие солнечный свет. По груди, по рукам, по шее вились узоры — не татуировки, а что-то более живое, будто лозы и шипы проросли под кожей и теперь обвивали его, темнея от тёмно-зелёного до почти чёрного на изгибах. Они двигались, едва заметно, но двигались, точно дышали в такт с ним, и от этого зрелища желудок скрутило, а мороз пробежал по коже.

— Как приятно просыпаться от женских криков, — произнёс он задумчиво, и в словах слышалась насмешка, лёгкая и жестокая одновременно. — Они так освежают с утра. Лучше любого вина, честное слово.

Он потянулся к столику рядом с кроватью, взял бокал, стоявший там и наполненный чем-то тёмно-красным, почти чёрным, и сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от меня, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства.

Я попыталась отползти дальше, спиной уперлась в холодную стену за собой и натянула простынь выше, прикрывая грудь, хотя его глаза — серебристо-зелёные, хищные, оценивающие — уже скользнули по мне, задержались на голых плечах, на изгибе шеи, на ключицах, и от этого взгляда дрожь пробежала снова.

— Где я?! — Голос сорвался, хриплый и испуганный, и я возненавидела себя за эту слабость, за дрожь, пробегавшую по телу, но не могла сдержать, не могла остановить. — Кто ты?!

Он наклонил голову, и русые волосы качнулись, поймали