Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

— Срок твой, чорт омелинский, кончился. Вели отцу зайти за тобой.

Уведомил я отца. А отец говорит:

— А куда же ты пойдешь? Дома-то и без тебя едоков много… У него-то ты жил — все же хоть когда рублишко мне давал… Поработай на него еще… Может, еще подможешь отцу.

И решили мы с отцом, что не уйду я от Баричева.

26 марта пришел отец. А Баричев приготовил закуску, выпивку. И как увидел отца, кричит своей матери:

— Мамка, тащи Панькино добро!

Узел добра принесла мать Баричева: одеяло, подушку, костюм новый, шляпу, пальто, полное приданое. И еще восемьдесят рублей деньгами.

И так я хорошо запомнил свою при том радость, что могу сейчас все сказать вам: и какого цвета одеяло было, шляпа какая была… Одеяло было серое, добротное… Шляпа черная, лента на ней шелковая, черного шелку…

Отец ему заявляет:

— Спасибо вам, Дмитрий Михайлович, что довели сына до толку. Только он уходить от вас не хочет. Он еще хочет у вас поработать.

Баричев смеется.

— Хорошо, — говорит, — тогда сходим в управу. Выправлю ему свидетельство подмастерья.

В 1897 году Баричев женился.

И тут началось такое, чего мы никак не ожидали. За женой он взял много тысяч приданого. Посуду серебряную ящиками мы в дом таскали. И как жена его въехала к нам, Баричев отделил мастеров от своего хозяйства.

Теперь он уже не садился с нами за один стол. Его жилое помещение стало недосягаемым для мастеров. И стал он нам не простой хозяин, а господин.

Однако мы думали, что это жена его предъявляет к нему требования — отделить рабочих от семейного очага. Мы на него тогда не обижались. Мы не верили, чтобы Митюшка Баричев мог оказаться подлецом.

Вскорости мне исполнилось совершеннолетие. Меня угнали на военную службу. Я проходил ее в Москве. Три года не видел я Баричева, хоть вспоминал часто. Когда кончилась служба, я из Москвы написал ему письмо, что хочу снова работать у него, да денег нет на проезд. Он выслал мне тридцать рублей и письмо, что, мол, ожидает моего приезда.

Когда я приехал, я его еле признал. Раньше он был худощавый, быстрый, а теперь стал не то что очень полный, но в теле. Сам он весь розовый, и щеки красные, как яблоко, ходил медленно и слова говорил с растяжением. И прежде чем сказать какое слово, все говорит:

— Мня… мня…

Он определил меня в мастерскую. В мастерской у него работы было много и разная. Все лучшие камни попадали теперь к нему. Кроме того, он ездил за границу, привозил камни оттуда.

В это время мастера относились к нему уже иначе, чем раньше. Уже мало соблюдали его выгоду, а каждый думал про себе. Шмуковали у него камни, как хотели.

Он с мастерами вел себя не гордо, но как чужой. Только ко мне он подходил попроще, потому что помнил мою ему работу. Однако и со мной он все же был не как прежде. Уже чувствовалось, что он человек не нашего класса, что он — барин.

В этот раз я проработал у него не долго и поссорился с ним уж не помню из-за чего. Кажись, я поспорил с ним из-за одного мастера. Или из-за харчей… Или из-за работы… Не помню. Не так-то хорошо кормили нас, и за то жалованье, которое он платил вровень с другими хозяевами, он заставлял мастеров работать больше, чем другие. У других мастера должны были сделать за день двадцать пять — тридцать искорок, а Баричев заставлял нас делать восемьдесят.

Ушел я работать к Кузнецову. Кузнецов вскорости стал уважать меня, потому что подслушал, как мне однажды предложили шмукануть у него, а я отказался.

Мастерская Кузнецова работала на Баричева и Кузнецов зависел от него. И вот однажды Баричев зашел в мастерскую. Увидел меня. И при всех говорит Кузнецову, рукой показывая на меня:

— Ты что держишь, мня… мня… этого мерзавца? Его… мня… мня… гнать надо!

Обидно мне стало. «Из-за чего, — думаю, — он на меня зло имеет?»

Кузнецов мной дорожил и не прогнал меня. Баричев еще раза два-три заходил и каждый раз говорил:

— А этот мерзавец все еще… мня… мня… у тебя работает? Чего ты не гонишь его?

На пасху я с товарищами пришел поздравить Кузнецова. Поздравили. Угостил нас Кузнецов. Вышли. Стоим возле дома, разговариваем. Мимо едет экипаж. Баричев с женой и ребеночком. Увидел нас и что-то говорит кучеру. Лошадь пошла шагом. А Баричев поманил меня пальцем и говорит:

— Зайди, Титов, ко мне. Надо тебя.

Я стою и думаю: «На что я ему нужен? Уж не клевета ли какая на меня возведена?»

Пошел я в недоумении к нему и не знаю — что-то будет.

К этой поре по лицу Баричева никак нельзя было узнать, что он думает. Лицо у него теперь всегда было ровное. Не побледнеет никогда, а покраснеет… и так он красный был. И всем в эту пору он высказывал свое превосходство. На всех смотрел с насмешкой.

Был такой в эту пору с ним случай. Вояжер Лепидовский взял у него для продажи камней на пять тысяч. Без расписки взял, без свидетелей. Уехал продавать, а когда вернулся, денег Баричеву не отдал. Да и не мог отдать: прожил, пропил баричевские деньги. Ну и, конечно, стал избегать попадаться Баричеву на глаза. И вот однажды Баричев все-таки встретил его на улице. Лепидовский хотел в ворота зайти, да некуда. Идет прямо навстречу. Вид у него небогатый. Пальтишко старое, глаза припухли. А Баричев возле него остановился и молча смотрит на него. А потом говорит:

— Ну, что, мня… мня… разбогател?.. Богато живешь, по лицу видно… — и пошел дальше.

Вот с каким презрением относился в ту пору Баричев к людям.

Не хотелось мне итти к нему. Но все же, раз зовет, пошел.

Захожу в дом. Кругом богатство. Ковры, занавесочки разные, цветы, бронза. Все неприступное. Неловко мне как-то. На сердце нехорошо.

Он завел меня в кабинет и говорит:

— Мне надо месяца на три на Кавказ ехать. Знаю, что ты честный. Хочу тебя доверенным оставить… Помнишь, Паня, как ты хозяйничал у меня на Луговой?

Знал Баричев, за какое место ухватить сердце человека. Вся моя растерянность сразу пропала. И злоба на него пропала. Словно вижу я его таким, каким он был на Луговой или каким был в старом доме на Арсеньевской, когда подарками меня засыпал: и одеяло, и шляпа… все вспомнилось.

Согласился я.