Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

нем вращение имеет. Только робить долго приходится. К горну за чугуном самому надо итти каждый раз. Потому не поднесут же к тебе в ковше полкапли чугуна. А больше и не надо для одного звёнышка — как раз полкапли чугуна. Конечно, по затрате рабочего времени это работа долгая. Золотая-то цепочка дешевле в покупке, чем чугунная.

Хорошие цепочки вышли у брата. Вот так воскресил брат Афанасий старое мастерство.

А на ваш шутейный вопрос про блоху я отвечу окромя всяких шуток. Вы возьмите наше теперешнее положение. Вот в этом году мне дом отремонтировали за счет завода. Крышу новую поставили. Брату-то покойнику, который цепку отлил Карпинскому, не сделали бы того, кабы он даже всех бар цепочками одел. Опять же, сено мне привезли. И еще по хозяйству сделали разное. И завтрак бесплатно горячий в цеху дают. Как же тут не робить, когда выходит, что для себя роблю?

Или еще такой факт. У нас тут раньше было место, которое прозывалось Коробковщиной. А называлось о по так потому, что когда народоселение в этих местах только-только починалось, рабочих людей привезли сюда на пустое место в коробах. Из коробов свалили, ну и живите. Принудительно жить заставляли. Насильем.

А теперь к нам люди из разных мест едут по доброй воле по своей. По своей воле желают робить у нас.

И еще один факт. Раньше формовщик сам все робил: он и мусор прибирал, он и песок сеял, он и размельчал его. А теперь все тебе поднесут, уважение кругом. Директор за руку здоровается… Знай только роби…

Раньше, при царе, в час ночи придешь в цех, а уйдешь вечером. А теперь мы робим шесть часов.

Раньше-то нас прозывали либо кусочниками, либо кабинетчиками, а теперь называют: художники!

И вот вы шутейно спросили: «А можешь ли ты, мастер, отлить подкову для блохи?» А я отвечу так: «Забыл я теперь, какие есть блохи… Перевелись они у нас. В чистоте живем. Но ежели модельку подковы для блохи представите — отолью…»

2. СПОР

В конце прошлого года Каслинский завод послал людей в Москву выбрать художественное литье для Парижской выставки.

Послали четверых: скульптора Николая Николаевича Горского и трех мастеров-старичков — меня, Михаила Васильевича Торокина и Дмитрия Ильича Широкова.

Приехали мы в Москву, а там устроили нам совещание со скульпторами. По правде сказать, не совещание было, а бой. Скульпторы нас спрашивали:

— Как вы отливать будете наши модели?

А мы отвечаем:

— Очень просто. Набьем, отольем и прочеканим, как полагается.

Скульпторы говорят:

— Этого нельзя, чтобы вы чеканили наши модели. Вы исказите наши лепки. Такого начеканите, что потом и не разберешь…

Тут мы стали им доказывать, что их точка зрения никуда не годится. Нельзя выпускать вещи без чеканки. Художник может недоглядеть что-то там или недоработать. Ну, а мы подправим в модельке. Мелкие, конечно, черточки, волосок какой, скажем…

Скульпторы с нашим мнением не соглашаются.

— Не подправите, а исказите вы, — это говорят так скульпторы.

А мы на своем стоим. Я говорю:

— Мы — практики-натуристы. Мы берем с натуры, а не из головы. Значит, природу мы не искажаем. Вот, например, лошадь. Одно дело — лошадь породистая, выездная, скаковая или беговая. Другое дело лошадь простая, рабочая, крестьянская. Это дело скульптора — выразить ту или другую свою мысль. Но отделка, мелочи — это дело чеканщика. Если лошадь, — говорю, — породистая, беговая, то ее чистят, приглаживают. Шерсть у нее гладкая, — волос к волосу правильно лежит. Но даже у такой лошади в паху, например, шерсть не такая, как на спине. В паху шерсть вихорками. Или щетка возле копыт. Волос на щетке жесткий, длинный. Надо сделать его. Это — дело чеканщика. А у лошади ломовой, рабочей, крестьянской шерсть негладко лежит, а у которой лохматится, у которой прядками. Вот мы чеканим модель лошади крестьянской. Тогда мы выходим из мастерской, остановим коновозчика. Рассмотрим, как, какими прядками лежит шерсть у лошади, и уж только тогда идем чеканить модель.

— Если, — говорю, — мы не будем чеканить, будут выходить недоразумения. Обязательно. Вот, например, есть у нас литье: дикий сибирский кабан. Ну, допустим, мы не будем его чеканить. Пусть он выйдет гладкий, без щетины. Так ведь это, — говорю, — получится не сибирский кабан, а голландская свинья. И вся работа скульптора пропадет. Мысль будет искажена.

Или, например, модель собаки. Попробуйте не чеканить модель сеттера, — выйдет ни сеттер, ни пойнтер, ни борзая, ни гончая, а просто дворняжка. Или медведь. Шерсть-то показать надо? Гладким его не сделаешь!..

Потом я привел в пример Парижскую выставку в старое время. На той выставке были наши изделия. Тогда всемирная была выставка. На выставке были скульпторы всех стран. И немцы, и французы, и русские, и голландцы, и все нации, какие только есть. И что же? Скульпторы на выставке признали нашу чеканку дополнением к своему творчеству.

Кроме этих соображений высказал я на совещании мысль, что греческая скульптура справедливо считается лучшей скульптурой в мире. А взгляните, мол, как греческие мастера отделывали свою работу? Разве нет там чеканки?

Однако, сколько я ни говорил, вижу, что часть скульпторов все же против чеканки. Они не верят нам. И здесь, как говорится, заело меня. Рассердился я.

Вспомнил всю свою жизнь. Много томов романа можно бы написать про мою биографию. С детства имел я стремление к изобразительному искусству. А осуществить это стремление не мог. При капиталистическом порядке рабочему хода не давали. Ну, я жил так, что… лучше не поминать. Все работы прошел. Шахтером был, проходчиком, колчедан в шахтах добывал. Грузчиком был. На Волге тяжести на спине таскал. Каменщиком был… Ну, и пил сильно. Последнюю одежонку, бывало, пропивал. В зиму лютую по снегу, бывало, босый да в портках одних ходил. Пьяным-пьяно. Если кто в Каслях напьется, говорили:

— Вот Мишка Глухов новый объявился…

Жена моя первая с ума сошла. Я музыкантом тогда был. Говорю: все работы прошел!..

Работаю, бывало, чеканщиком вот здесь, в Каслинском заводе, на художественном литье, увижу несправедливость какую-нибудь, ну, и пошел с завода. На Волгу или в шахту. По лесу, бывало, пьяный странствую. Искать иду жизнь хорошую.

Закат. Сквозь деревья солнце. Окраска-то, окраска-то какая!.. Вот, думаю, нарисовать бы! Да не умею. Уж до чего же любил я все прекрасное, чудесное! Пьяный, бывало, домой явлюсь, а сам дочку свою на руки к себе зову. Посажу на коленки да сказки ей рассказываю. Хоть пьяный я, а она меня не боится. Сказки мои любила… Много знал я их, странствуя по свету.