Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

— Подучу сперва, а уже потом буду брать.

И пошел сам, без сына.

Стояли мы у речки Букоянки. День стояли — ничего. Два — ничего. И три — ничего. Думаю: «Зачем сына не взял? Подучить бы успел военному делу».

На четвертый день смотрю — идет скот от Кыштыма в нашу сторону, а сзади овечки. Вот ближе подходит скот. Видать уже стало, что не овечки сзади, а люди на четвереньках ползут.

Мы тогда давай бой открывать. Чехи оказались, а не овечки. Поубивали мы их немало, а многих в плен взяли.

Командир наш забрал в плен самого бандита — Зубрина. Привели пленных в штаб. Тут командир спрашивает Зубрина:

— Что, Федор Матвеевич, господин Зубрин, в затылочек хотел зайти? В карман наш залезти хотел?

А Федор Матвеевич Зубрин молчит. Командир еще раз его спрашивает:

— Так как же теперь будет, Федор Матвеевич?

А тот обратно молчит. Ну, тут один из наших не вытерпел, стрелил прямо в лоб Федору Матвеевичу. Упал Зубрин, а остальные наши и товарищ командир гневаться стали. Командир говорит:

— Он нам нужен был, а ты стрелил его. Никуда это не годится! Он факты рассказал бы, свои военные действия. Судить тебя будем!

А пленные чехи говорят:

— Мы без Зубрина все расскажем, знаем все сами.

Ну, тогда наши сказали:

— Собаке — смерть собачья. Нечего нам судить своего товарища ради первого бандита.

…Аккурат год прошел. Мы в этот раз шли на Екатеринбург. Белые тут начисто бегут, сдаются в плен. Подошли мы к поселку одному, не помню, как его звали. На насыпи вагоны белыми оставлены. И мы на насыпь. Это часов в пять утра было, а тут бегут под горой цепью на нас. Беляки или свои, — дать отпор приготовились. Я уже на «Люис» свой, на крючок, руку положил. Тарелка у меня в «Люисе» патронов полна — шестьдесят три патрона. Замок отворил. А те цепью бегут на виду и платки белые к ружьям привязали. Я — стрелять. Товарищи удержали. Это, говорят, от белых к нам перебегают.

Подбегают беляки и кричат:

— Не стреляйте! Сдаемся к вам.

Я и руку было от пулемета убрал, да в этот момент слышу:

— Тять, не стрель! Это я, сын твой!

И вправду вижу, среди белых сын мой, большак, бежит. Тут я огневался. Что же это: я у красных, а сын мой у белых? «От меня, — думаю, — ты пошел жить, от меня и погибнешь». Руку на пулемет положил, замок открыл, но товарищи удержали.

Я тогда кричу:

— А ну, иди сюда!

Сын подходит.

— Не с подвохом ли, — спрашиваю, — к нам переходите?

Все беляки на коленки упали, а сыне коленок говорит:

— Не стрель, тять, с чистой душой пришли. Мобилизованы мы были. Если нас не тронете, много перебежит, более дивизии.

Тогда я руку снял с крючка, стрелить раздумал. Думаю, молодые еще, мол, ребята, жить хотят.

С той поры с сыном не расставался. Воевал он с нами в одних рядах. Отважно воевал… Только не долго. На Перекопах потерял я его — белые убили.

3. НА ТЫЕЛГИНСКИХ ПЕЧАХ

Было это на троицу, на другой день как муж с отрядом ушел. Не впервой он уходил — все ничего было, а в тот раз ровно душа чуяла: не видать мне больше Алешеньку!

Проснулась я рано от нехорошего сна. Проснулась, и сердце так и бьется, так и бьется.

И сейчас тот сон помню. Будто, вижу я, идет Алешенька по широкой дороге, увидел меня, обернулся, ничего не сказал, только рукой махнул. А я, будто, понимаю, что он навовсе уходит от меня. Таково нехорошо мне стало. Разорвала, будто на себе белую венчальную рубашку — и проснулась.

«Не к доброму сон», — думаю.

Бабы в тот день капустную рассаду на гряды высаживали.

Разостлала я полог в огороде, посадила своих ребятёшек на него и тоже рассаду высаживаю. А из головы сон нейдет.

Только бы Алешенька на белых не нарвался! Слышим, за деревней, ровно у Тыелгинских печей, стреляют. Из-за лесу черный дым поднялся. Тут бежит соседка к моему огороду и через пряслы кричит:

— Дарьюшка! Беги! Твово Алексея на печах жгут!

А я поднялась с земли и рассаду в подоле держу, сама себя не помню. Побежала я к Тыелгинским печам, за мной соседка.

Пробежали версты с две, а навстречу нам едут казаки и чехи верховые, и с ними в качалке Шишкин — это богатей наш деревенский. Выскочил из качалки — и ко мне:

— Вот она! Вот комиссарша Макуриха! — и за кофточку меня ухватил. — Твой Алешка Пеганку у меня с седлом увел!

Чех меня по спине нагайкой огрел. Вырвалась я, откуда только сила взялась. Прибежали, а на печах только головней груда еще тлеет. Бросились мы разрывать, да где тут! Так дотемна мы и ходили, все искали да рыли…

После сказывали, Алексей со своим дружком, моряком Потаповым, и несколькими красногвардейцами по какой-то причине отстали от отряда и остановились на печах. Мастером там был кум Алексея — Жуков.

Алексей, тот простой был, попросил кума покараулить, а сами отдохнуть хотели. И никак на кума не подумал, а тот, подлюга, крадче сгонял верхом в деревню и довел белым.

Чехи с казаками сейчас и налетели на отряд.

Наши в сарае засели. Патронов было мало, и стрелять скоро нечем стало.

Сказывают, беляки окружили сарай, а сам Жуков снял с себя пиджак, облил керосином и поджег. Сарай сухой, старый, сейчас загорелся.

Алексей с Потаповым — оба они высокие, крепкие. Из сарая выбежали да в рукопашную на чехов. Ну, куда им с такой силой!

4. В КОЛЬЦЕ БЕЛЫХ

Отряд красногвардейцев-старателей выступал на Тургояк. Надо было собранное золото от белых припрятать; члены ревкома решили отправить его в Златоуст.

Это дело было поручено мне и товарищу.

Дождались мы ночи и незаметно вышли из деревни и лесом и горами пошли в Златоуст. Тут каждая тропочка знакома была, не раз хожена. Перевалили мы Урал. Мешок, в котором золото, тяжелый. Несли его поочередно. Идем и каждый звук ловим. К приметам лесным приглядываемся, прислушиваемся.

На восходе солнца подошли к железнодорожному Тесминскому мосту, около станции Златоуст.

Остановились передохнуть. Стоим себе, покуриваем у железнодорожной будки. С сторожем заговорили. То да сё — дальше итти собрались, да сторож, не помню к чему, и скажи:

— А у нас в городе вечор власть переменилась!

Смагин спокойно так спрашивает:

— Что за власть? Белые, что ли?

— Белые, сынок! Чехи