Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

Раньше гранильщики любили в картишки поиграть. Соберется компания, и играют. Ставки, конечно, копеечные: по пятачку, по гривеннику. И вдруг среди такой компании объявляется «пузырь». С форсом зайдет он в избу. Поставит один раз двадцать копеек. Другой раз сорок. Проиграет мелочишку, а потом выкинет из кармана екатеринку — сотенную — и фасонит:

— Дайте сдачу.

Конечно, сдачи ему никто не может дать, но уважение к нему чувствуют. А он шире и шире дуется, словно и вправду богат. Выпивка, закуска, ресторан…

Пройдет два-три дня, а глядишь, у вчерашнего «пузыря» уж и на хлеб нету. И курить стреляет:

— Дай, пожалуйста, махорочки…

И смешно и невесело было смотреть на таких.

Конечно, те гранильщики, которые ремесло свое ценили выше денег, те не пузырились и за покупками не гнались.

И правильно поступали.

А то вот, например, жил-был один гранильщик. Неплохой мастер. Впрочем, он и сейчас еще живой. Фамилию вам я его не назову, чтоб не конфузить человека. Ну, и что же с ним случилось? Он купил камушек за сто рублей, а продал его за тридцать четыре тысячи. Купил дом, мастерскую завел, в коммерцию ударился. Ради денег жил. А скупости был такой, что я не видел еще таких людей. Верно, что над копейкой дрожал. Воду, и ту аршином мерил, когда водовоз ему бочку наливал. И если водовоз не дольет вершок или полвершка, этот гражданин не доплатит ему. Вычтет. И денег он очень много насобирал. Ну, конечно, от ремесла оторвался. А пришла революция — раскулачили его. Теперь он совсем бедно живет. И он оказался «мыльным пузырем».

И все, кто от своего мастерства ради денег отказались и капитал собирали, — все они теперь, после революции, «мыльными пузырями» сделались…

Опасная была профессия гранильщика.

РАССКАЗЫ ГРАВЕРОВ

1. СОРЕВНОВАНИЕ

Были и у нас большие мастера. Которые резали, а которые лепили — для Кусинского завода модели лепили. И вот, одинова, поспорили один лепщик и один резчик: за час без всякого портрета бюст Льва Николаича Толстого сделать. Ну, весь цех ждет — чья, например, осилит?

Вот час прошел — лепщик идет, улыбается, довольный. На пальчиках бюст несет. Борода длинная, скуластый, глаза с хитринкой — настоящий Толстой! Лучше и не сделать.

А резчик поглядел, усмехнулся и тиски развертывает — в тисках-то чурочка зажатая была. Ставит эту чурочку на верстак, а из чурочки вышел вылитый Лев Николаич — суровый, брови мохнатые насуплены, глаза строго глядят. И оба бюста — Толстого, и оба — разные.

Такие у нас были специалисты по художественному делу.

2. ОРЕЛ

А то вот тоже какое дело было. При Евглевском еще, при управителе, — он перед Гертумом был. Гертум у него в помощниках тогда ходил. Евглевский из кантонистов был, выслуженный, выправка военная, но в искусстве нашем ни черта не понимал. Он совсем неученый был и тупой какой-то.

Нам тогда дали задание — для Парижской выставки международной орла сделать — герб, значит, российский. Туда целую беседку делали с колоннами — в Кусе да в Каслях отливали, а к беседке лестница вела — спираль из железа сплошного метров в шестьдесят. Сверху — орел. Орла этого нам велели собрать из наших изделий: ножи разные, вилки, ложки, клинки, рукоятки, много всего. Три тысячи шестьсот предметов. Я одного в толк не возьму: зачем такой орел нужен был? Снизу-то все равно не видать, из чего он сделан. По-моему, тоже для форсу — вроде золотой шашки, — вот, мол, из каких вещей и чего собрали. Мы, мол, блоху подкуем, — а лошадь не сумеем, между прочим.

На орле мы решили подзаработать — и подогнали его до срока. Только я смотрю, герб-то вроде немецкий. И крылья длинные, и все не то — немецкий орел.

Ну, молчу. А ребятам говорю: «Давайте про запас другие крылья соберем. В случае чего — в два счета сменим и за спешность опять монету получим».

Вот приехала комиссия — орла принимать. Главный начальник Баклевский и свита вся с ним, ходят, смотрят. Поглядел Баклевский, говорит: «Все хорошо!» И свита с ним: «Все хорошо — орел, двуглавый, крылатый…»

Тогда я говорю: «Тут, извините, плохого самая малость. Герб у нас немецкий получается: крылышки не те».

Ну, они все растерялись — как так? Как же мы не заметили? Все в орленых пуговицах ходят, через этого орла кормятся, а какой он, не знают.

3. СМЕРТЬ ЯКОВЛЕВА

У меня был, выходит что, товарищ — Яковлев Митя, Дмитрий Егорыч. Был он человек очень тихий и душевный. Но выпивал здорово, выходит что. Он с моим братом со старшим вместе в Строгановском учился, и рисовал он замечательно. Но его оттуда выгнали — он там в Москве пить научился, выходит что.

А когда он сюда приехал, то в заводе не работал, а все по частным мастерским, больше у Бахарева, у Василья Матвеича — у того большая мастерская была на Косотурке. Василий Матвеич прижимал, выходит что, сильно. В субботу у них получка — так он им, всем граверам, выдает ножи разрезные и говорит: «Денег у меня нету — идите и продавайте ножи». Ну, ходят по улицам, продают за полцены, выходит что.

А в понедельник придут мастера с похмелья — он им, Василий Матвеич, выходит что, квасок подносит; купит ведро за сорок копеек, а продает по гривеннику бутылка. И никогда не позволял больше покупать.

Яковлев мастер большой был. Он не только гравер был по всем видам — и штихелем, и иглой, и кистью (кистью он больше всего работал), а и сам, выходит что, рисунки делал. У него вкус был большой: сделает виньетку в стиле ренессала, а сбоку введет рысь или оленя — неожиданно совсем. Он Бахаревской мастерской золотую медаль заработал. Но он всегда тосковал — хотел такую гравюру сделать, чтобы было все как живое, и Урал чтобы весь был, — природу показать, выходит что. Он столько рисунков сделал в альбомах, что удивительно. И еще работал над картиной — богородицу писал. Все хотел живую сделать, как человек, лицо чтобы было человеческое, а не икона, выходит что.

Но только жизнь у него получилась очень неудачная. Ходу ему не было, и он все узорчики только делал. На ножах, на вилках. И пил, выходит что, от этого больше.

К нему придешь на Богданку — оттуда весь город видно, и завод, и Косотуру, — он сядет и заиграет на гитаре. А сам поет свою любимую, выходит что:

С небес довольно кисло