Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

снова

Обходил я, весь налитый

Тяжестью свинцовой.

Шёл, пути не различая,

И шепча проклятья;

Мыслей жалкие остатки

Не сумел собрать я.

И роились перед взором

Дьявольские тени,

Как над сумрачным болотом

Клубы испарений.

И я чувствовал, как ветер

В тело заползает,

Лихорадит и ознобом

Сердце прогрызает.

И нашёптывает что-то…

Может быть, посланье

Ото всех, кого я предал?..

Сумрак и молчанье

Надо мною… Свод небесный

Туча затянула.

Только искра золотая

Из неё блеснула.

Что он значит, свет заблудший?

Зна́менье ли это,

Что дорогу мне укажет? —

Не найти ответа.

И полжизни в ту минуту

Мне не жалко было,

Чтоб моё предназначенье

Небо мне открыло.

Ибо знал я, что обязан,

Должен сделать что-то,

Прежде чем меня охватит

Вечная дремота.

С берегов реки туманной

Ветром потянуло.

Там, где птицы голосили,

Не услышишь гула.

Засверкали, как сапфиры,

Звёзды поднебесья.

И опять я в тёмной келье —

Словно узник здесь я!

Среди ка́мней, не бывавших

Никогда под солнцем,

Я монашеское пенье

Слышу за оконцем.

Поднимается молитва

С площади раздольной.

В полумраке я – под крышей,

Крышей треугольной.

Выше гама, выше люда,

Бьющего поклоны…

И глядит холодным оком

Идол из иконы.

И я жду намёка, знака

Верного от Бога…

Вижу: теплится огарок

В нише у порога.

Словно кованый, железный

Наконечник в ране, —

Так в душе зашевелилась

Боль воспоминаний.

И мерцанье тусклой свечки,

Будто чья-то сила,

Ярче тысяч солнц горячих

Взор мой ослепило.

Пробежали волны жара,

Подступили тени,

Тело дрожью охватило,

Затряслись колени.

Балахон, надетый грубо

вражьими руками,

Я поджёг и ждал, покуда

Разгорится пламя.

И монашескую рясу

Бросил в этот день я

В пасть костра, в средину вылив

Масло для горенья.

Чтобы огненные змеи

Поднимались ровно,

И лизали языками

Вековые брёвна.

И плясали, убегая

В стороны – и снова

Возвращались в жарком треске

Дерева сухого.

И свирепым был, и страшным

Свет, зажжённый мною!

Миг – и старая опора

Стала головнёю.

Стал, как печью обожжённый,

Как кирпич багровый,

Под палёным сводом кельи

Гладкий брус сосновый.

И я видел, как охвачен

Огненным потоком,

Загорелся каждый угол

В здании высоком.

Словно огненные стрелы

Башню пронизали,

И в молитвенном, огромном

Властвовали зале.

Не было огню преграды,

Не было границы

Для всесильной, смертоносной

Роковой десницы.

И повсюду – свет, как в полдень,

Будто искра Божья,

Ослепляя мир, упала

С Горнего подножья.

Запылали стены зданий,

И в безлюдье сонном

Над землёй металось пламя

Огненным драконом.

Словно золото и пурпур

Небо расцветили;

Поднялась рука пожара,

Озарила шпили.

И пылающие угли

Растекалась лавой:

С крыши падая, струились,

Как ручей кровавый.

Гарь и сера, тучи пепла,

Пламени извивы…

И свидетель молча плакал —

Лик луны тоскливый —

Над обителью горящей

Гордой и богатой,

Над искусством златоделов

И лепниной статуй.

А костры ночное небо

Дымом застилали.

Монастырь горел, и рядом

Все дома пылали.

И по улицам, в лохмотьях,

Крался, словно тень я,

Мимо толп безумных, полных

Страха и смятенья.

Не забыв про наши слёзы,

Переполнен местью,

Вопль врагов моих я слышал

По всему предместью.

Веселили мою душу,

Горестную прежде,

Те, кто прыгали из окон

В тлеющей одежде.

В красных сполохах пожара,

В роковом сиянье,

Я детей невинных наших

Вспоминал закланье.

Ибо был Господь со мною!

Ибо жертву эту

Искупил я – раб, покорный

Божьему завету.

После всех скитаний наших,

После мук галута,

Этот ужас я увидел —

Ужас черни лютой. И голубки наши – вместе

С нечистью звериной…

Но об этом хватит! Стали

Выжженной равниной

Эти улицы, где в страхе

Суетились, ныли

Обезумевшие толпы —

И от горя выли.

А огонь лизал, как недруг,

Пьяный от расправы;

И сгорел наш дом – и с домом

Тополя и травы.

Родная, помнишь тот порог,

Где нежный тонкий голосок,

Когда последний таял снег,

И солнце начинало бег,

И к северу стремился юг,

Всё креп и слышался вокруг,

И улетал за окоём? —

То ласточка, вернувшись в дом,

Лепила, песнею звеня,

Своё гнездо в сиянье дня.

А в полдень наступала лень,

Деревья простирали тень,

И продолжался птичий труд:

Тащила пташка в клюве прут,

Иль волокла в гнездо одна,

Кусок овечьего руна,

Перо, соломку, пух и мох,

И делала постель из крох;

Ловила мух, а на земле —

Жука, уснувшего в тепле.

И вила гнёздышко своё:

На лето славное жильё.

Потом, в награду всем трудам,

Высиживала яйца там,

И счастью не было конца

С явленьем первого птенца.

И только загорелся дом —

Затрепетала пташка в нём.

И то пыталась улетать,

То возвращалася опять.

И вновь и вновь, дрожа крылом,

Кружила над своим гнездом,

Где отзывались в этот миг

Птенцы на материнский крик.

А пламя приближалось к ним,

И не было спасенья им.

Я видел ласточку – она

Туда, где дыма пелена,

Путь устремляла роковой,

Казалась искрою живой,

И защищая чад своих,

Собою прикрывала их,

Пока не стихло всё в огне.

Но в наступившей тишине

Я слышал птичий голосок,

Он в