Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

class="v">улетать не спеши… Ты убита, сестра, а я жив!

Семь субботних небес без тебя как откроются мне,

без прищуренных глаз, без реки и без леса в окне?!

Улетела волшебная птица в закат…

Подо мною земля, как открытая бездна…

Назад

мою паву зову золотую, и тает мой крик,

только имя сестры ещё помнит и шепчет язык…

Где могилы мои, на которые падает снег,

я не знаю…

Тела моих близких топтал Амалек.

Не оденется плотью живой этот прах

от элегий моих, от тоски в моих горьких стихах.

Перед взором моим золотистое пламя волос

моей павы – а прошлое ветер унёс;

слёз в глазах не осталось – там кровь вместо слёз…

Не восстанет мой дом: он под небом чужим

превратился в огонь, в груду углей и дым,

но стоит и да будет стоять, нерушим,

тот, что нам всех дороже – Иерусалим!

Не похожи на рот, где зияют просветы щербин,

твои стены! Осталась в колодцах вода.

Мы – твои сыновья, из кровавых чужбин,

не забыв о тебе, возвращаемся снова сюда.

Ты для нас был и есть, ты пребудешь во веки веков:

не возьмут тебя в плен, не наденут оков,

не пройдут по дорогам твоим вереницы рабов,

не придёт Амалек, всё круша и губя,

и в минуту отчаянья Бог не оставит тебя!..

В этот полдень над нашей страною туман,

и затмения чёрное солнце мерцает сквозь тучи.

У моих берегов патрули англичан[140],

и забор на границе поставлен колючий…

И пророчество прервано на полуслове,

и на лике луны след запёкшейся крови.

1945

Руководителю хора[141]

Разговор двух евреев в 1933 году в Двинске[142]

Пламя нас не спалит, не потопят нас воды.

В том суровая милость судьбы, сила нашей породы.

Велика жажда жизни у нас: из толпы беглецов,

из унынья и слёз, выйдет новое племя бойцов.

Мы у края раскрывшейся бездны увидим врага:

стадо дикое, злое, тяжёлые бычьи рога.

Им пощады не будет – настанет их день роковой,

и как Сдом, как Ашур и Бавель[143], издадут они вой.

Их цветущие пашни горелою станут травой.

Только в Книге времён, где записаны прошлые дни

нашей кровью и плачем – помянуты будут они.

Этот образ, который со мной говорил,

до того как пришла гибель в наши дома:

воплощенье Иосифа Флавия – был

для меня огорченьем, сводящим с ума.

Он меня называл «рабби Хаима сын»,

и терзал мою душу до самых глубин:

«Рабби Хаима сын! Веришь ты, что придёт

в некий день долгожданный посланец с мечом?

Что Масли́чную гору Господь рассечёт,

и широкой долиною станет разлом[144]?

И что будет в тот день вся небесная рать

за могучим потомком Давида стоять,

и сердца будем мы с его сердцем сверять?

Зарастут твои дряблые щёки травой,

Но не выйдет из лона герой и пророк,

ибо нет больше в жилах той крови живой,

потому что в сраженьях излился поток

на холмах Галилеи, у Храмовых стен,

из раскроенных тел, из разорванных вен.

Это было давно, и прошёл этот род.

А теперь у евреев лишь плач на крови,

лишь тропа, под которой трясина болот,

лишь проклятье: «В крови умирай и живи!»

Породят ли их слёзы другого Моше,

Иеошуа[145] ли встанет с сияньем в душе?

Рабби Хаима сын! Унеслось за моря

это Царство – и плешь под короной царя.

Только в грёзах они могут чувствовать жар.

Вместо Храма у них – поученья отцов,

вместо Царства великого – жалкий базар,

строят замки воздушные вместо дворцов.

Посох вместо меча…

А на что им мечи?

Только посох и нужен тому, кто с трудом

ковыляет, незрячий, в опасной ночи́

там, где стены и башни построил Эдом[146].

В нём – величье и мощь: это солнца сыны.

А евреи – печальные дети луны;

на их пасмурном небе не видно зарниц —

только тучи и стаи испуганных птиц.

Словно мясо живое, без кожи на нём,

их тела беззащитные ночью и днём.

Милость – лечь и забыться прерывистым сном.

Воду осени пьют из болотных низин,

воду слёз – пока старый не треснет кувшин.

В них надлом – от рожденья до самых седин.

Рыть могилы привыкли, привыкли к резне,

и обиды глотать и насилье терпеть.

Находить непотухшие искры на дне,

и всегда подставлять свою спину под плеть.

Древней славою душу больную ласкать,

ключ от райского сада повсюду искать,

одиноко встречать вечер пасмурный свой,

приникая к могильной плите головой…

Вся их жизнь – вечный плач, вечный траурный вой!

Разве это величья Давидова род?

Разве к ним повелитель и воин придёт

в ярко-красном плаще, под талитом броня?

В жалком племени том не осталось огня.

Горе вышло от них, незнакомое нам:

разрушенье и скверна, неверье и срам.

Точит наши устои и губит, как яд,

гасит нашу свечу…

Обрати на них взгляд:

обезьяньи ужимки и в сердце разлад» —

Но сказал я: «Как в поле колосья взойдут,

так взойдёт это племя!

Не кончится род!»

И пускай мои щёки травой зарастут,

и могильную надпись пусть время сотрёт,

но придёт тот, чей образ сиял нам в веках,

как Бин-Нун[147], он ворвётся со стягом в руках,