Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Ибо тьма охватила пределы Земли,

не горит небосвод ни единой звездой,

солнца нет и луны, реки вспять потекли,

и не поят колодцы студёной водой.

Вечерами никто у домов не сидит,

только ужас живой во все щели глядит,

и рыданье великое в мире стоит.

Их вели по деревне…

Минуя загон,

мимо яблонь и хат вёл их к смерти тевтон.

И глазел и толпился народ с двух сторон,

словно этого часа ждал издавна он.

Словно не было зрелища лучшего тут,

чем смотреть, как евреев на гибель ведут.

И любой на подарок надеяться мог —

на ботинки с жидовских трясущихся ног:

если немец кивнёт – по ботинкам тогда)

подходящего ищет крестьянин жида).

И святыми руками мой брат, наклонясь,

и свой лоб приближая к враждебной земле,

отдаёт ему обувь свою, торопясь,

и не видя ни солнца, ни неба во мгле.

Мир расколот: поля, где колосья цветут,

и дороги, которые к смерти ведут.

По которым их гонят, евреев босых,

и в овечьих глазах – звёзды страха у них.

А удары сердец – словно волны морей.

Отдаёт мужику свою обувь еврей,

и стоит перед ним, ожидая, что гой

быстро схватит его заскорузлой рукой,

и топор занесёт над его головой.

Он стоит перед гоем, несчастный мой брат,

а вокруг него – жизнь, и природа цветёт.

Он ещё не убит, он ещё не распят,

но над ним приговор, и померк небосвод.

В жаркий день бьёт озноб его тело, а взор

видит в сумрачном свете мужицкий топор:

значит, пиру совместному псов и ворон

в этот день предназначен крестьянином он.

И смеётся мужик, и топор занесён…

Или там, где прибрежные ивы в цвету

будет в речке лежать он с лягушкой во рту?

Но не рубит и лишь ухмыляется гой.

Загребая песок, наступает, босой,

на колючки, на камни, на мусор еврей;

как баран, что со стадом идёт на убой,

так на смерть он шагает с общиной своей.

И босые, как он, тащат ноги в крови

вместе с ним Реувен и Шимон, и Леви[158]!

Может, сбудутся здесь, как бывает во сне,

чудеса, и сойдёт с опалённых высот

Элиягу-пророк[159] на небесном коне,

и к спасенью их Облачный Столп поведёт?

Если б Лестница Якова[160] вдруг от земли

протянулась бы вверх, и они бы взошли

в своих грязных лохмотьях, в крови и пыли,

сквозь Ворота Печали в Небесный Чертог —

стих бы хор серафимов, умолк бы орган,

и слезу уронил бы горячую Бог

сгустком крови в кипящий под ним океан…

Гои камни бросают – и скорчился жид.

Меткий камень – и глаз у младенца пробит.

Плачет глаз его правый хрустальной слезой,

а другой – вытекает кровавой росой.

На святой этот глаз осторожно кладёт

мать безумная руку свою – и кричит…

И покорно евреи шагают вперёд,

с приговором согласны – и Небо молчит.

Словно в зимнюю стужу тела их дрожат,

и, затравленный, в ужасе мечется взгляд.

Может быть, шли в толпе мой отец

и моя

мать —

и сёстры мои, дети их и мужья.

И они, проходя через лес вековой,

чуда Божьего ждали с предсмертной тоской:

чтобы вышел могучий еврейский отряд

и в шофар затрубил бы на весь этот лес!

И пришёл бы с отрядом к ним сын их и брат…

Но не сжалился Бог, не явил им чудес.

Не послал меня в Польшу с отрядом моим —

Лик Всевышнего скрыт! Нет спасения им!

Не пойму, почему так безропотно шли

наши братья, когда их тевтоны вели?

И босыми ногами мели они сор.

Не смогли они зубы в муку раскрошить,

и глотать их, как пыль – и забыли позор:

лаял страх в их сердцах, и хотелось им жить.

Почему, как дрова, их сжигали в печах,

и удобрил поля Амалека их прах?

Запах плоти сгоревшей там нюхает пёс…

Почему в наши ноздри тот запах не врос?

Видел глаз человечий, и каждый комок

ощущал —

но не видел, не чувствовал Бог,

что его сыновья самых нищих бедней,

что они головёшек истлевших черней,

и что мерзость они до конца своих дней!

Как случиться могло, что стояли в снегах

наши жёны нагие с детьми на руках?

И мужья, не прикрыв наготу, без меча,

обречённо глядели в глаза палача.

И в крови своей каждый к собрату приник,

видя то, что ничей не опишет язык,

видя кости Ехезкеля: ужас и крик.

Как случиться могло, что поставили их

у дверей, за которыми тьма и конец?

А потом прямо в облако газа, нагих,

затолкали их всех, словно кур и овец.

И когда ангел смерти им дверь открывал,

был задушенных братьев им виден оскал,

и к печам их еврей полумёртвый таскал.

И катились вагоны, и лязгал засов,

выгружая евреев для адских котлов.

Между ними и нами бурлит океан —

и забвенье и чёрная даль, и туман

меж душой и душой…

Не послышится звук —

только смрадных вагонов немолкнущий стук.

Только ночь – нет рассвета на этом пути,

и не выйти из мрака к росистой траве,

чтобы солнечным полем без страха идти

и сияющий воздух вдыхать в синеве.

А у нас, в доме предков, плясали шуты.

У тельцов и телиц были корм и уют.

Было нам не до братьев, до их суеты,

И ломился наш стол от