Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

class="v">И вся утварь моя: чарка из серебра,

рюмка водочки их – всё Иваново, всё!

Вот такой будет пир, Иисусе благой!

Встану, жинке скажу я и чадам своим:

Восхвалите Христа, ибо славен господь,

добр он к нам – наступил ожидаемый день,

и подохли жиды – ведь лопатою я

яму их заровнял да и плюнул им вслед.

А мы празднуем здесь, в ихнем доме – он мой,

он Иванов, ей-богу, со всем их добром!

Прорастёт над их ямой весною трава,

и на добрый тот луг мы скотину пошлём.

Буду пить я за бога и божию мать!

И за жинку мою! И за выводок мой!

А последний стакан буду пить за себя!

Я, Стефаньский Иван, (ну, потеха!), стою

в синагоге, и всё здесь отныне моё!

Через месяц мы справим твоё рождество,

боже наш! В синагоге, во славу твою,

Я в жидовскую дудку, в шофар[168], протрублю:

Ту-ту-ту, ту-ту-ту

(а по-польски: по-по).

В синагоге, где нету жидов, протрублю

Я, Стефаньский Иван, в их жидовский шофар:

ту-ту-ту, ту-ту-ту,

по-по! Вот и славно, хозяин здесь я!

В зимний день до костей пробирает мороз,

а жиды, будто падаль, под снегом лежат!

Я владыка теперь в синагоге: ту-ту!

Под амбар заберу этот дом, коли ксёндз

не устроит в жидовской молельне костёл.

Песнь вторая

Пасха

Там-там и там-там, глин-глан и бам-бам.

Праздник у нас, нет здесь больше евреев!

Не здесь и не там. Глин-глан и бим-бам.

Стефаньский одет в соболиную шубу,

в меха, чей хозяин-еврей уже в яме.

За это спасибо великое швабам…

Свисает с плечей господаря завеса

из той синагоги, что стала амбаром,

и светятся буквы на ней, точно звёзды,

серебряным блеском на бархате синем.

А в центре звезда золотая Давида

и два херувима – живые, в полёте,

и вытканы красным…

Им больно, конечно,

как больно завесе самой: у Ивана

она на спине, и двумя кулаками

он держит её, чтоб она не упала.

Шагает Иван, как епископ, степенно,

с крестом впереди его первенец-отпрыск

по имени Стах. В малый талес[169] с кистями

одет он – за ними народ, и сияет

пасхальноё солнце на пёстрых хоругвях,

качаемых в воздухе ветром весенним,

плывущих над праздничным этим парадом.

Веселье сегодня: веселье убийства,

И радость: кровавая радость погрома.

Хорош нынче мир: шваб пришёл, как мессия.

Хорош нынче мир, где не стало евреев.

И колокол даже звонит по-другому —

Иной перезвон в эту славную пасху:

там-там и глин-глан и бам-бам…

То-то радость

у всех, кроме птиц – они словно евреи:

не видно их в небе…

Попрятались в гнёздах,

пока не закончится ход деревенский,

пока перезвон колокольный не смолкнет —

тогда они выпорхнут все из укрытий…

Поют и мужчины и женщины хрипло —

вот песнь их, как если б её записали:

«Наш Боже – Исусе! Жидов мы убили,

И всем им, когда убивали, сказали:

зачем вы, евреи, распяли мессию

в стране вашей, в Иерусалиме жидовском?

Убили мы всех, затолкали их в яму,

набили их трупами яму, Исусе!

Всю ночь земляной шевелился покров,

А мы спать легли…

Хорошо без жидов!..

Отрада нам ночь без жидов в этом мире,

отрада, Исусе! В сердцах наших радость.

Сугроб намела над могилою вьюга,

а после взошли над ней сочные травы —

и мститель, чтоб мстить за их кровь, не остался».

Песнь третья

Пьяный Иван у могилы в лесу

Исусе благой, добрейший из судей,

тебе, милосердный, открою я тайну:

убил я жида…

Ну, ведь ты не завяжешь

на шее Ивана висельный галстук…

Но жид словно ожил – во сне он приходит.

И плохо мне, боженька, плохо Ивану!

Исусе, тебе я скажу – это было…

Был голый еврей – живой среди леса.

И тянет меня в этот лес, будто к жинке

и к водке…

А ежели я упираюсь,

идти не хочу, мне слышится голос

еврея того – он плачет и просит:

«Меня пожалей, отпусти, добрый пане!

Коль Бога боишься – помилуй!»

Еврей это был, по лесу блуждавший,

как грязный затравленный зверь…

Вот потеха!

А я нёс топор на плече и верёвку,

и вот что сказал ему: «Слушай-ка, жид!

Германцы пришли, и я здесь хозяин,

Стефаньский Иван из Хильчич – деревни,

что рядом с Олэськом…

Олэськ тоже мой,

и лес этот мой, и святой Иисус!

Ботинки снимай, шевелись, и отрепья

на землю бросай!..

Выну ножик и – чик,

субботняя курица!

Так и подохнешь…

Уж ежели ты топора испугался,

зарежу ножом – человек я сердечный».

Увидел еврей, что конец разговору,

Иван приказал, а вокруг лес дремучий,

и швабы в стране, и моя теперь власть.

Разделся еврей до синеющей кожи,

и голый, как будто у речки в жару,

(та речка моя) стал в мороз на ветру.

И плакал и так бормотал:

«Пожалей,

хотя б нагишом отпусти ради Бога —

и будет Господь милосерден за это

к тебе…»

Но не дал я закончить еврею,

Стефаньский Иван, из Хильчич – деревни,

Что рядом с Олэськом…

Олэськ тоже мой

(и лес этот мой, и святой Иисус!)

Сказал я еврею: «Ну, хватит об этом!

Ты – жид, швабы близко, и бог – он со мной.

А ты голый здесь, как скотина, стоишь —

Потеха и только…

Хо-хо»

Тогда задрожал еврей этот –