Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Не хотели мы слышать о тех, кто сожжён,

не хотели терять ни одну из забав.

Обнимали мы каждую ночь наших жён,

на затылке и брюхе слой жира набрав.

Если б наши святые увидеть могли,

устремив к нам залитые кровью глаза,

как из вспаханной заново нашей земли

прорастают колосья, и вьётся лоза!

Если б видеть могли, опускаясь в Шеол[161],

восходящий, мерцающий наш ореол!..

Только что нам резня, что нам прах мертвецов?

Мы презрительный клеим на братьев ярлык.

Здесь отрезано много еврейских голов,

но никем не отрезан змеиный язык…

Может быть, в первый раз не накрыв своих плеч

белой тканью талита, в горящую печь,

как и все, без одежды, отец мой шагал.

У него на глазах, без своих покрывал,

мать и сёстры мои шли в удушье и дым,

и взывали к Создателю криком немым —

и удобрено поле их прахом святым.

Эта польская нива всегда в моих снах:

дождь осенний стучит по сгоревшим телам;

прячут в зимнюю пору снега этот прах,

а весной он ложится под ноги волам.

Счастлив пахарь и весел на этой земле:

режет жирную почву легко его плуг;

добрый хлеб вырастает на нашей золе,

ибо скошено там всё еврейство, как луг.

Как живут там в сиянье весны и любви?

Как журчит родниками там сладкий таммуз?

Как черешни краснеют на нашей крови?

Как несёт грешный мир на себе этот груз?

Смерть не то, что мы думали раньше: за ней

есть не только виденья тоскливых ночей,

когда призраки близких приходят в наш сон…

Но как образ живой: отзывается он,

можно встретить его и окликнуть в пути —

так из тлена убитые могут придти.

Потому что убитый не мертв – на виду!

Мы сидим рядом с ним на скамейке в саду,

и в кафе за столом, и в театре вдвоём,

и когда говорим меж собой о своём,

и когда тихим вечером к ложу идём.

Так сидит в поздний час на коленях моих

сын сестры моей, Шмулик – один из святых.

Он к отцу моему, как к коленям моим,

прижимался, на гибель идя вместе с ним:

«Я любил тебя, дядя, я знаю: ты смел.

Почему же наш дом от беды ты не спас?

И Давида от сна пробудить не сумел,

и оставил в руках погубителя нас?

И в Хевроне[162] отцам не поведал о том,

как в золу превращает евреев Эдом?

Как ты ешь, как ты спишь, как живёшь без семьи,

как по городу носишь одежды свои?»

Я ему отвечаю – без слов, как немой:

«Да, грешил, искажал, преступал я, святой!

И горит мой позор от макушки до ног,

потому что ничем я помочь вам не мог!

Лучше быть мне в полях Амалека травой,

чем с посыпанной пеплом ходить головой!

И смотреть на крупицы и видеть ваш прах!

И разбрызгивать кровь вашу в горьких стихах!

И последний ваш крик слышать вечно в ушах!

И носить в себе твой, Дом Израиля, плач:

ждал Машиаха[163] ты, а явился палач!..

Как в сиянии дня, на поляне в лесу,

рыть глубокие ямы заставили их!

А затем их, венец Иудеи, красу,

без молитвы туда побросали нагих!

Истекающих кровью с лица и спины…

И скрепили печатью своей – сапогом!..

Нет нигде больше в мире такой тишины,

как в лесу этом польском, где зелень кругом.

Мать мою и отца там зарезал злодей,

и сестёр с их мужьями и малых детей…

Срезан тот виноград – гроздья крови моей!

Может быть, их не в солнечный день, а зимой

Вместе с братьями гнали по снегу и льду?

Может быть, их убийца пришёл к ним домой,

где молились они, ожидая беду?

Между ними и Небом – чужой окоём.

Кровь по полу лилась в доме детства моём.

В сточный жёлоб стекала она за окном.

Как убил их злодей? Резал их или жёг?

В их словах моё имя расслышал ли Бог?

И пока умирающим эхом не стих

этот вопль моих близких, моих дорогих,

был мой образ последним видением их.

Если б чудом сестра моя кинулась прочь

из вагонного смрада в безлунную ночь,

и нашли бы её мужики среди пней,

и один за другим забавлялись бы с ней…

Как снесённая гибельным вихрем сосна,

так в лесу бы навеки осталась она.

Если б всё-таки, после насилья, живой,

дочь Израиля эта, по чаще лесной,

меж деревьев, как серна, бежала, пока

не блеснула бы вдруг перед нею река,

и её не позвала бы голосом струй:

«О, сестра, о, невеста! Приди, не тоскуй!»

И она бы вошла в эти воды – не в тлен

чёрной почвы земной…

Я сказал бы: «Амен!».

Но всплывают тела и не тонут в воде,

и плывут мимо леса и луга – везде…

И печаль пережить, от которой темно,

только сердцу еврейскому Богом дано.

А убитые наши – они не мертвы!

Ибо каждый из них вместе с нами – и ждёт,

что наступит расплата за печи и рвы

в день отмщенья, когда мститель крови придёт.

Даже если б им выбор был дан роковой:

воскрешенье их тел или меч у того,

кто за них отомстит – отвечал бы любой:

мститель крови с мечом пусть живёт за него.

Утешенья из них не найдёт ни один,

пока будет взывать к нам из ямы чужбин