Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

неотмщённая кровь их: кармин и рубин.

Как молиться смогу, если в сердце надлом,

потому что Шехи́на небесный свой Дом

не оставила, чтобы укрыть под крылом

те святые общины…

Последний их стон —

как же в гамме небес не услышан был он?

Почему серафимы у входа в Чертог

в этот час не исполнили ангельский долг,

и не пели мелодии тех синагог,

где расстрелян весь хор, и где кантор умолк?

Как сидеть за столом, улыбаться при всех,

отвечать на любовь, на объятья, на смех?

Как я жизнь проживу раздобревшим тельцом,

господином в костюме, с холёным лицом,

пока в мир их костей не сойду мертвецом?

Как мне петь полным сердцем святые слова,

если близкого нет не земле существа,

если лучшие в мире – песок и трава?

Если нет постигавших Божественный Лик,

и земной понимавших и звёздный язык? —

И горды Небеса…

А в душе моей – крик!

Нет надежд! Не вернутся они всё равно!

Лучше в море опустимся – к рыбам на дно.

Там изгнанников встретим, там братьев найдём:

под водою на рейде Стамбула[164] их дом.

Мы посеяли сон, а пожали мы – тьму.

Не провидцы вели нас – глупцы…

Почему

мы дошли до ворот, от которых назад

никогда не вернуться? До жёлтых заплат

нас тропа довела, за которою – ад.

Только знаю я, знаю, что надо молчать!

И хотя раскалённые угли в груди,

на слова моей скорби пусть ляжет печать —

и откроется плачущим свет впереди.

Ароматной водой нужно смыть наш позор,

привести музыкантов весёлых во двор,

и тогда раскрошу я зубами свой гнев,

снова арфы Давидовой слыша напев.

Сгустком алым извергну я гнев изо рта,

и отчаянье выплюнут с кровью уста,

и душа обновлённая станет чиста.

Есть Рука: разделённых она соберёт:

ничего той Руке неподвластного нет.

Ибо царский венец ожидает народ,

чьей короною был на чужбине Завет.

Кто скрижали Синая нести не устал,

кто подножьем Синая незыблемым стал.

И как видели мы горе наших чужбин,

так увидим восход наших древних долин,

и не станем добычею рыбьих глубин.

Ибо рыб этих сладких, что выловят тут,

на пиру у Мессии к столу подадут.

Мы вернём к размышленью упрямых глупцов.

Мы возьмём сыновей закосневших отцов

от ворот пустословья – и к разуму, в путь,

поведёт их тогда ореол мудрецов,

объясняющих им нашу тайную суть.

Ибо то, что считается нашей виной —

это наше достоинство: облик иной.

Знает юность, и знает у нас седина:

наша вечная сущность – как солнце одна;

нет её – нет и нас: неизменна она.

И тогда будет мудрость, как лук с тетивой,

и на вензеле царском – ствол пальмы живой;

ибо встанет в Израиле воин-пророк,

потому что галута закончился срок.

Потому что сияет обещанный знак,

и вчерашний из клетки не вырвется враг.

И тогда мы увидим, что к морю пришли,

где на якорь поставил Магог[165] корабли,

и разбрасывал их по поверхности вод,

и смеялся во весь свой оскаленный рот —

но настал и ему рухнуть в бездну черёд.

Ибо есть для стремящихся к Царству закон —

для идущих к Нему от начала Времён:

те, кто в пламени боя – у их сыновей

море есть и страна – до скончания дней!

Могила в лесу

Песнь первая

Иван Стефаньский, господарь[166], в морозный зимний полдень говорит о том, как радостно на сердце:

..Всех их вывели в белое поле, на снег!

И младенец дремал, не раскрыл своих век

и уткнулся лицом в материнскую грудь,

словно в ужасе был и на рывших себе

яму в мёрзлой земле не решался взглянуть.

По приказу германца копали они,

потому что жиды…

Как у речки в жару

обувь сняли, одежду, сгрудились толпой,

точно овцы…

И били прикладами их

и стреляли, пока шевелились тела…

И теперь говорю, что доволен вполне

этим всем я, Стефаньский Иван, господарь,

из Хи́лчич – деревни Олэська вблизи,

что радостно мне: всё, пожили они,

рыбы с хреном поели и хал – и когда

приказали мне в яму свалить их тела,

я столкнул их ногами, как будто сплясал.

А потом, взяв лопату, не медля, раз-два

завалил их камнями, засыпал землёй,

заровнял эту яму, закончил труды

и до ночи вернулся в деревню домой.

Вот потеха! Нет больше жидов! Боже мой!

Нет их в наших местах. Я ведь был шабес-гой[167],

я, Стефаньский Иван, с детских лет им служил.

И была хороша хала белая их,

да и водка…

Во рту до сих пор ещё вкус

водки этой – за то подносили они,

что в субботний мороз я им печи топил,

и подсвечники их убирал со стола:

им в субботу подсвечники трогать нельзя.

Им нельзя, но не мне…

А сегодня их нет,

они в яме и баста:

подсвечники те

им теперь ни к чему…

Место их – у меня.

И щекочет в груди: я, Стефаньский Иван,

тут хозяин! Где было евреев жильё,

нынче хутор Иванов, и всё здесь – моё!

В этот год, в рождество, милосердный господь,

будет праздник великий, веселье и пир,

ибо нету жидов. Под сугробом они!

Не покроет субботняя скатерть их стол —

в моём доме она, да и стол этот мой.