Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

class="v">и приход его я воспеваю в стихах!

Кровь разбавлена наша слезами тоски.

Но стихами поэт, словно взмахом кирки,

пролагает дорогу – по ней, как ручей,

из краёв Амалека, из страшных ночей,

из свирепых лесов, из унылых болот

в океан наша древняя кровь потечёт.

Нашу скорбь и печаль, словно камни на дне,

навсегда мы оставим в морской глубине.

Удивятся народы: «Где чуду предел?

Как велик этот род! Как он выжить сумел?!»

И забудем мы боль наших сгорбленных спин,

и корону Давида из грязи и тьмы,

от полей нашей кровью политых чужбин,

понесём прямо в Царство Израиля мы.

Вижу я, как отчаянье вьётся змеёй,

и, сгорая, становится светом оно;

а в руинах, засыпанных чёрной золой,

в древних глыбах сияние видеть дано.

И веками оно устремляется к нам:

к нашим старым стволам, к нашим новым ветвям.

Вижу я: как олень, вдруг услышавший рог,

ото сна пробуждаясь, воспрянет народ.

И когда, в день великий, исполнится срок,

встанет он, как волна, устремляясь в поход.

За бедою беда, за изгнанием – плен,

но хранит он упавшие стяги колен[148].

Как его не топи, как его не трави —

не угаснет огонь в его царской крови.

Его скипетр цел и, завещанный нам,

вечен он, как вершина, где высился Храм.

Я иду по тропе, как идёт следопыт

впереди ополченья: разведчик дорог.

Жизнь моя – это кузня, где пламя горит,

и железо приносят туда, чтобы мог

занести над ним тяжкий свой молот кузнец:

молот братской любви и единства сердец,

без которого горе и траур у нас,

и геенна раскрытая – всем напоказ.

Затрубит провозвестник у древних ворот,

и пробудит дремавшие прежде края,

и тогда мы услышим, как снова поёт

арфа в Доме Царя на горе Мория.

И когда над ночными полями чужбин

вижу молнию я – в этом страшном огне,

словно ангела пламенный меч-исполин,

меч Давида сверкающий видится мне.

Запах трав, прорастающих между руин!

Мёд отцовской земли – ароматы долин!

Не поймёт тот, кто хлыст надо мною занёс,

что росою Кармела и утренних роз

станет в будущем едкая соль наших слёз.

Да, придёт этот день…

И пусть буду лежать

под надгробьем, укрытый от взоров – мой сон

барабаны разбудят: то двинулась рать,

то Израиль идёт, чтоб взойти на Хермон.

В час, когда наше небо окрасит восход,

солнце Запада, солнце Эдома зайдёт.

И к горам подойдёт поколенье живых,

и в стихах моих буду и я среди них:

их победною песнею станет мой стих.

Там, где воин еврейский когда-то ступал,

по пустынным холмам – где сражался и пал,

где могилы теперь – там он снова пройдёт,

и у моря свои остановит полки.

У прибрежья на якорь поставит он флот,

вспыхнут факелы там на осколках тоски.

Там, где были вчера запустенье и прах,

завтра вновь оживёт: на равнинах, в горах.

Я б хотел подойти к одному из солдат

и сказать ему тихо, коснувшись рукой:

«Если б знал ты моё поколение, брат,

Ты б не выдержал запаха рыбы гнилой»

Кто сбил с толку народ, кто сердца их смутил?

Кто добавил в их золото ржавый металл?

Кто им небо затмил и сиянье светил?

Кто их царственный мрамор соломой застлал?

Я чужим был в моём поколенье: мой стих

был пантерой, вгрызавшейся в души глухих,

раздиравшей своим откровением их.

Но дремали они и не слышали слов,

были плотью больной со следами зубов,

ибо предал Защитник их в руки врагов.

И я пел им, несчастным, о древней поре,

и о Храме на нашей священной Горе.

Плугом песен моих я вспахал их песок,

там провёл борозду и оставил посев:

веру в царство Давида, пророчество, гнев;

и увидел на поле лишь первый росток,

перед тем, как в свой час вместе с мёртвыми лёг.

Но услышал я гулкую поступь бойцов,

и сказали мне их барабаны: «Вставай!

Удобрением был этот край мертвецов,

плодородной землёй, где взошёл урожай.

Это поле, которое ветер косил,

породило стремленье и множество сил,

породило потомков с отвагой в сердцах!

Вас, мои сыновья, воспеваю в стихах,

ждёт вас радость, а я возвращаюсь во прах»

Так закончил я речь, и сказал мне в ответ

этот образ Иосифа Флавия: «Нет

больше слов у меня, не продлится наш спор»

Обратил я к Иерусалиму свой взор:

в Храм душа поднималась в молитве моей,

и молился со мной мой соперник-еврей…

Запах нарда идёт от Святая Святых…

Луч рассвета на кровлях горит золотых…

В небе Двинска – закат: надо мной легион

наводящих тоску ненасытных ворон…

Венец плача всему Дому Израиля[149]

Как вели вдоль лугов, расцветавших в те дни,

полных жизни евреев? – И знали они,

что рука Амалека над их головой,

что из них ни один не вернётся живой.

А вокруг пенье трав и цветов – до небес,

и листвою шумит у обочины лес;

и глядят, удивляясь, стада у реки,

как идут, не мыча, на закланье быки.

Ковыляют евреи: неровен их шаг,

имена позабыли, окутал их мрак,

словно впадины глаз им забило песком,

словно: «Слушай, Израиль, Господь наш един!»

не впитали их души с грудным