Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Спасай, о человечий сын,

Семейство птичье из руин!

Лишь в пламя руку протяни —

И будут спасены они!

А я стоял, как будто сил

Меня лишили: я застыл.

И рухнул маленький наш дом…

Голубка! Показалось мне:

Ты кружишь над своим гнездом,

Как эта ласточка в огне.

Ярым пламенем пожара

Озарились дали.

Поминальною свечою

Улицы пылали.

Наслаждался я кровавым

Заревом багровым,

Застелившим ночь и горы

Огненным покровом.

И над городом стояло

Это пламя страшной,

Словно демонов обитель,

Поднебесной башней.

Необъятной возвышалось

Огненной громадой —

И казалось, что оттуда

Смотрят очи ада.

Оставь, голубка, навсегда

Своё жилище в мире тьмы!

Из ямы встань! Пойдём туда,

Где встретим свет бескрайний мы.

Здесь мрак и холод, сырость тут,

А там – малютки наши ждут

Тебя, родная, и отца…

И бьются, бьются их сердца.

Там наш очаг, наш новый дом!

Вставай, голубка, и пойдём!

Ури Цви Гринберг

Золотая пава[137]

Ты в золоте вся, а пышные перья пестры!

Волшебная птица – душа моей мёртвой сестры!

Прищуренным оком глядишь, не мигая! Постой,

как звать тебя? – Павой тебя назову золотой!..

Когда проломил двери нашего дома сапог,

и преградой не стал освящённый мезузой порог,

и явилась к народу Завета беда,

не мигая, смотрела волшебная птица тогда.

Дом в краю Амалека: для волчьих клыков

он приманкою был, как овечий загон;

те, кто жил там, мечтали сквозь слой облаков

нашей древней страны увидать небосклон…

Он разрушен теперь, этот дом, и сожжён.

Дом, где Бог открывался, едва наступала заря,

где молитвы читали, нараспев говоря,

дом, где ждали Мессию в облаченье царя,

но вломился туда с тесаком обнажённым бандит…

(А волшебная птица прищуренным оком глядит)

Не сжимал я в тот день заострённый топор,

и соседу-убийце не дал я отпор.

Не сломал ему рёбра, не втоптал его в грязь:

я из дома бежал, ещё прежде чем кровь пролилась.

Я из дома бежал, ибо не был бойцом,

Вкус сраженья познавшим – я был беглецом,

был я сыном чужбины с тоскливым лицом…

Я, как заяц, бежал, ускоряя свой шаг,

а тела моих мёртвых наполняли овраг:

нет над ними плиты, и надгробный не высечен знак.

Мать над ними не воет ни ночью, ни днём,

ибо коршун склевал и её, и кружил там, махая крылом.

И теперь я взываю из теснин, и кровава

надо мною луна, словно в полночь Девятого ава.

И в субботу и в праздник – в глазах моих пава.

А над кровлей моей – пустота птичьих гнёзд,

я в печали сижу от восхода до звёзд,

вместо музыки – плач, вместо трапезы – пост,

ибо кровью посолен и сдобрен мой суп.

Мне, как саван, постель, я и сам, словно труп —

только вопль мой срывается пламенем с губ.

А ночью я вижу, как Храм мой горит:

Орёл – вестник смерти во сне надо мною парит.

Мечами звеня, легионы идут по стране.

Галеры на море и факелы… Небо в огне,

погоня за мной, и я, как олень, в западне…

Среди братьев мой стих не находит ответа,

и тяжёл для руки моей скипетр поэта.

Даже если б отломанной веткой я мог

оторваться от дерева плача, меня бы стерёг

образ птицы волшебной и мучил, и жёг…

Если глух ко мне брат, если любит покой,

я вопьюсь в его сердце своею строкой.

И пишу я стихи, ибо велено мне

три стены с трёх сторон к той пристроить Стене,

что одна уцелела в крови и в огне.

И вспахать мою землю, и царский собрать урожай,

и пещеру найти, где скрывался мой лев Бар-Йохай[138]…

Почему же тогда, как чужой мне мой край?!

И кого мне просить среди ночи: впустите меня?

И кого разбудить мне, у двери звоня?

Я, как Йов, полон скорби, но здесь утешителей нет:

только шляпу едва приподнимут и скажут: привет.

Каждый день я живу в ожиданье поры,

когда из болот мы взойдём на вершину горы,

и на двух берегах Иордана раскинем шатры!

И уже приготовлена здесь и настроена лира отцов,

чтобы петь в честь несущих великие вести гонцов

в окруженье хранителей Торы – моих мудрецов…

И смотрю я на паву, на её золотое перо,

как нашедший колодец, а в нём – золотое ведро.

Скажи мне, сестра моя, пава, скажи мне одно:

Если мать и отец наши в прах превратились давно,

почему же стоят они рядом, в раскрытое смотрят окно?..

Дай мне руку, сестра! Мы с тобою войдём,

как бывало когда-то, в наш старый родительский дом:

перед нами субботние свечи, бокалы с вином…

Кровь и мёд, мёд и кровь! Ты убита, сестра, ты мертва!

Только наши субботы остались – и в них ты жива,

и в короне Бат-Шевы[139] сияет твоя голова…

Но волшебная пава прищуренным оком глядит,

и крыло расправляет: вот-вот улетит.

Сестра моя, пава! Мы спустимся вместе к реке:

не зашло ещё солнце – и розовый свет вдалеке.

Деревьев лесных отраженья колеблет затон.

Подожди хоть немного! Ещё не померк небосклон,

не взошли ещё звёзды: опустится тьма —

и останется мне только вечер, сводящий с ума.

Слушай, пава: чудесные крылья раскрыв,