Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

А над ними – сияние Божьих долин.

Чёрный ворон кружит, дожидается их:

чёрный ворон из детских кошмаров ночных.

Он готовится к пиру, он крылья простёр!

Клюв нацелен на них…

Он кричит: приговор!

А они уже знают – и страшен их взор.

Солнце в небе чужом, золотое, как мёд,

точно смерть нашу празднуя, с неба течёт.

Наполняется день приговором суда.

В этот час, когда солнце не прячет свой лик,

нет спасения в мире для нас – и тогда,

как иглу, мы глотаем наш собственный крик.

Это кара галута…

Молчит Адонай[150].

И повсюду тевтонский отрывистый лай

гонит «грязных евреев» в раскрытые рвы:

«В адской бане, пожалуй, отмоетесь вы!»

И евреи идут, словно божьи стада

А над ними – сиянье небес голубых.

Сеть Эйсава крепка: не сбежать никуда,

ибо ярость Креста собралась против них.

И все царства Эдома, все семьдесят стран —

злобный дух охватил их, тяжёлый дурман,

и клыки их измазаны кровью из ран.

Старики и невесты и жёны идут,

и младенцы, что грудь безмятежно сосут,

на вершину страданий – и в яму, и в прах

сходят вместе – туда, где кончается страх.

Почему в этом мире их дни сочтены? —

Быть святым иудеем – нет большей вины!

И Рахель[151] из могилы не встанет своей,

и не будет на смерть провожать сыновей,

плач их слушая, голову скорбно склонив:

«Мать Рахель! Посреди колосящихся нив

на заклание гои[152] ведут твой народ,

и прекрасны цветы и роса их, и мёд,

а на нас приговор – и никто не спасёт!»

В наших долгих скитаньях что было у нас?

Миллионы мужчин, а с мечом – ни один;

близорукость овечьих испуганных глаз,

синагоги, мезузы, талит и тфиллин.

Магазины, амбары, и утварь, и кладь,

под чужие знамёна стремление встать,

словоблудье пустое, святые слова,

и у края дороги – сухая трава.

Бесконечной тоскою наполненный мех,

и печаль и тревога, и сдержанный смех,

и пейзаж – как в тумане сиянье луны,

грязь на лицах детей и безгрешные сны,

золотое шитьё вместо красок весны.

Мир, в котором сирень никогда не цветёт,

где роса, но не виден рассвет голубой,

мир, где бархат и шёлк и блаженство суббот

в дни, когда не грозят нам резня и разбой.

Как в давильне, где гроздь превращается в сок,

так евреи-волы, проходя бороздой,

в тесноте давят плугом свой жалкий кусок

каменистой земли под холодной звездой.

Седина их широких бород – как завет

для детей Авраама: сиянье и свет.

Но опасны, с мечами, Леви и Шимон[153]:

чёрный цвет их бород – загорается он,

точно уголь, и в душах пылает костёр…

А у этих блестит только меч-разговор.

Только жалкий костыль в одряхлевшей руке,

только скарб их осенний в заплечном мешке,

только ненависть к «гою» в бессильном плевке.

Расцветают лишь дочери чудом у них:

в их весенних телах – сладость струй дождевых.

А отцы носят штраймл[154], как корону царей,

и вино для кидуша[155] – подслащивать яд

грустных будней, в бокал наливает еврей:

в ту минуту с ним праотцы рядом стоят.

Разделенье и спор, и нарыв и мозоль,

и сиянье и мрак, и смятенье и боль;

разноцветные птицы в мозгу – и туман,

постиженья, надежды, мечты и обман.

Миквы Бога, куда омовенье идут

совершать,

и великое море – Талмуд…

Дом Израиля! Вера – надел их и труд!..

Мрамор тел и огонь, и отточенный ум,

шёпот уст – словно леса великого шум.

На чужбине Израиль – ревущий поток!

Страсть могучих желаний и сила в руках;

мастерство и ученье, базар и лоток,

и невидимых крыльев орлиный размах.

Их плевками встречали, их бил камнепад,

а страна Амалека цвела, будто сад.

И у них прежде были и пашня и дом,

а теперь их надел – яма в поле чужом…

Избавителя ждали, молились во сне,

но пришёл поджигатель в крови и в огне,

но явился убийца в доспехах стальных —

и следа на земле не осталось от них.

Там над ними метель наметает снега,

там журавль над колодезным срубом скрипит;

золотятся поля, зеленеют луга,

и с небес птичья стая на город глядит.

Там подсолнухи зреют…

На ржавчине крыш

голубятни пустые…

Там сумрак и тишь.

Ибо Мойшелех, Шлоймелех[156], где они?

Прах!

С бородатыми старцами вместе во рвах

среди гнили – и кровь запеклась на губах!

Наши светочи где?

Разметал ураган

золотые короны во мрак и туман…

Словно Майнц, словно Вормс[157] в дни меча и креста,

дом за домом мертвы, и равнина пуста.

И не будет ни хал, ни субботних гостей,

ибо там все евреи – в долине костей!

Не услышим о них: в сердце каждого – нож!

Нет к ним больше тропы…

Вечный ужас и дрожь!

Сны им снились: луга зеленели травой,

и тяжёлый висел на ветвях виноград.

Источала земля аромат полевой,

и вечерние арфы встречали закат.

Там в цветущей долине стоял балдахин,

там плясали евреи, звенел тамбурин.

В небесах они видели Иерусалим,

и в постелях своих было сладостно им —

ибо с Богом отцов их Завет нерушим,

ибо ангел укрыл их крылом золотым.

И приснилось однажды: сошли они с гор,

и убитыми птицами полон простор,

и в открытых глазах у них мёртвая сталь,

и проснулись евреи