Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

— Скоро ты будешь жить в мире, где я не смогу вообще ничего — только ждать тебя целым и греть ужин. И эту дорогу я вижу ясно, но сделать с ней ничего не могу. Я не против и такого. Но хочу иного, и не могу с этим ничего поделать, и мне даже стыдно, что я не могу это отбросить.

Я сидел и молчал. Потому что утешить ее мне было нечем, и врать ей не хотелось.

Замедлиться я не мог. Не имел права. Где-то в горах сидела в лаборатории Фая, где-то по Улью ходили люди Кости, где-то в мире были те, кто мог нацелиться на моих близких, потому что они МОИ близкие.

Разница между мной нынешним и мной вчерашним измерялась жизнями. Да Наташа первая и не приняла бы такой жертвы, и ребята не приняли бы, я знал это твердо. Предложи я всерьез притормозить ради того, чтобы они шли со мной вровень, Наташа первая назвала бы меня дураком.

— Единственное, что у меня есть, — сказал я наконец, — звучит бедно. Но это правда. Вы мне помогаете тем, что целы. Я знаю, как это слышится. Слышится как «сиди дома». Но не ищи подтекстов — для меня это буквально так. Я могу драться в полную силу, потому что мысли не мечутся между боем и вами. Это не мало, Наташ. Это очень много.

— Я понимаю. — Она кивнула снова, и по кивку было ясно: понимает и не утешена. — Умом понимаю, честно.

Она посидела еще, глядя в пол. Потом вдруг длинно выдохнула и потерла лицо ладонями, словно стирая с него весь этот разговор.

— Ладно. Прости. Ты приполз с того света с дырой в плече, а я тебе тут претензии выкладываю, как девчонка капризная. Сама слышу, как это звучит. Забудь, хорошо? Просто… мне надо было сказать вслух. Один раз. Всего один, честно. Больше я про это не заговорю никогда.

— Я тебя люблю, Наташ.

— И я тебя, — сказала она и почти улыбнулась. — Иди сюда. Мне осталось всего ничего до смены.

Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Свое дежурство, которое должно было быть на этот раз одновременно с ее, я отменять не собирался, хоть плечо и дергало на каждом вдохе.

Во-первых, гарнизон сейчас смотрел на все, что связано со мной и Вирром, и пропущенное дежурство не помогло бы точно. А во-вторых, раны эти были моей собственной работой, от начала до конца. Отлеживаться за чужой счет права они не давали.

Наташа уснула быстро, на моем здоровом плече. Я лежал, слушал ее дыхание и смотрел в темный потолок.

* * *

Месяц натурально пролетел.

Легенда Норова сработала, но вполсилы. Официально Вирр из Зверей-людоедов был выведен, но реабилитировать его полностью в глазах гарнизона все-таки не удалось.

Гонял, мол, ворона от постов, спасался от старшего — дело темное. Часть людей в это поверила, часть осталась при своем, но приказ о поимке так и остался лежать у Морозова неотозванным, хотя это скорее для правдоподобия нашего с ним конфликта.

Смалов на фоне этого стал героем. Погиб при исполнении, от когтей старшего Зверя. Его имя даже выбили на мемориале памяти — длинном списке геройски погибших, вырезанном в камне в самой глубине Улья, на самой Стене.

Я спустился туда один раз, посмотрел на свежую строчку, постоял минуту. Странное это было чувство, которому я не стал искать имени.

По мне самому месяц прошелся ощутимо. Защита Вирра стоила репутации дорого. Молодой глава клана, не удержавший тварь и выгораживающий ее до последнего, выглядел действительно довольно скверно, и кто-то (очевидно, кто) явно заботливо помогал этому взгляду. Слишком уж складно расходились по Улью одни и те же слова про незрелость.

Морозов, наоборот, ожил и набирал прежний вес. Мемориал для Смалова был его решением, и решением неожиданно удачным. Мы с ним все это время честно отыгрывали новую расстановку. Он наступал, я огрызался и отступал. Со стороны выходило, что комендант берет верх.

Норов заходил раз в несколько дней, буднично, по мелким служебным поводам. Рассказывал, что к Морозову ходили «гости от Смалова». Тот скармливал им все, что ему писали люди Свиридова.

Сам Свиридов, впрочем, верить ему целиком не стал и повесил на коменданта что-то свое, незаметное, из арсенала Сферы. Что именно, я у Норова не спрашивал.

Об одном только жалел. Комендантом я так и не стал, а значит, прогнать весь состав Улья через нюх Агаты под благовидным предлогом было уже невозможно, и агенты Кости в гарнизоне так и остались несчитанными. Правда, нужда в этом почти отпала, ведь главный канал Кости теперь работал на нас.

Вирр увел Агату далеко, и у Стены стало тихо. Старшие перестали активно появляться, за весь месяц пушки сняли лишь одного. Но сентябрьский наплыв все равно сработал на пользу делу. Под него в Улей запросили и получили подкрепление, и я примерно представлял, куда эти свежие силы отправятся в декабре.

Сам я летал в земли через двое суток на третьи под прежним предлогом охоты. Старшие Звери из страшных противников после прорыва на четвертую Чару стали противниками просто серьезными.

Агата выманивала зовом, я выходил при поддержке Вирра, и старший умирал почти гарантированно. В итоге я убил шесть штук за месяц.

На дороге к пятой Чаре это была едва десятая часть. Причем каждый следующий Камень давал меньше предыдущего, потому что чем ближе граница, тем дороже был шаг. К тому же средние Камни после четвертой Чары не давали уже почти ничего, и я даже перестал убивать средних, если они попадались, но сами не лезли на рожон. До операции прорыва не получалось никак, но это и не было удивительно, так что я не переживал.

При этом мне было очень интересно, чего я стоил против Эфирной Сферы. К сожалению, узнать это нельзя. Спарринг хоть с тем же Норовым решил бы вопрос, но просить его я не мог, потому что такой бой стал бы приговором моей маскировке.

В Пятый Круг, одолевший Шестого, люди верят: редкость и редкость. В то, что Пятый при удачном раскладе зарезал Седьмого, поверили один раз, со скрипом, решив, что я редкое чудо. Но Пятого, который стоит в спарринге против Сферы, в природе просто не могло существовать.

Оставались прикидки. По чистому запасу Духа мы с Норовым, похоже, действительно стояли уже почти вровень.

Но Эфир был энергией другого порядка, плотнее и тяжелее Духа, и в бою это