Противоповстанчество - Дуглас Порч

начале 1921 года британская разведка признавала, что «основная масса населения находится в состоянии открытого восстания или сочувствует такому восстанию». [86] Этот вывод подтвердился в мае, когда на выборах в мае 1921 года в парламент Южной Ирландии, созданный на основании Закона о правительстве Ирландии от 23-го декабря 1920 года, Шинн Фейн заняла все 128 мест, кроме четырех, после чего отказалась занять свои места. Теперь Вестминстер мог выбирать между эскалацией и переговорами. Ллойд-Джордж, по иронии судьбы прославившийся в 1900 году как сторонник буров, не желал прекращать «подлую и ненужную войну», пока весной 1921 года ему не сообщили, что растущие антивоенные настроения поставили под угрозу его избирательный округ в Каэрнарвоне. [87] Основа для переговоров была заложена Законом о правительстве Ирландии, который позволил протестантам-юнионистам, главному камню преткновения на пути к Гомрулю, отгородить себе отдельную вотчину на севере. Консервативное руководство смягчилось при Остине Чемберлене, и таким образом, 11-го июля 1921 года Лондон заключил перемирие, которое привело к подписанию в декабре 1921 года Англо-ирландского договора, по которому статус доминиона для Южной Ирландии обменивался на автономию Ольстера. [88]

Британская кампания, в особенности поведение ее военизированных полицейских сил, нанесла серьезный ущерб имиджу Великобритании за рубежом, особенно в США, испортила политический ландшафт внутри страны, привела к напрасной трате ресурсов и заставила даже таких ярых империалистов, как Черчилль, прийти к выводу, что моральные издержки противоповстанчества — это слишком высокая цена, чтобы платить за эфемерный тактический успех. Предвосхищая Алжир 1950-1960-х годов, Черчилль оправдывал освобождение Ирландии: «Какова была альтернатива? Ввергнуть один маленький уголок империи в железные репрессии, которые невозможно было осуществить без примеси убийств и контр-убийств… Только национальное самосохранение могло оправдать такую политику, но ни один разумный человек не может утверждать, что речь в данном случае шла о самосохранении». [89] Разумеется, британцы, включая Черчилля, без колебаний обрушивали железные репрессии на другие уголки империи, которые будущий премьер-министр считал главным условием самосохранения Великобритании. Если применить схему Изабель Халл, то противоповстанческое насилие расширяется, чтобы заполнить вакуум гражданских ограничений, пока оно не будет вынуждено вести войну «гуманно». [90]

Заключение

Британский историк Джон Киган пришел к выводу, что вспыхнувшие после 1918 года восстания утихли к 1925 году по трем причинам: «единство интересов держав-победительниц; сохраняющаяся сила имперской идеи; и неразвитость того, что сегодня называют Третьим миром». [91] Верно также и то, что националисты из среднего класса в таких европейских колониях, как Марокко, Сирия и Индия, зачастую предпочитали придерживаться долгосрочной перспективы, оказывать давление на имперские державы, добиваясь политических уступок, и тем самым закрывать дверь для агрессивных элементов, чье вѝдение постколониального управления могло бы оказаться более радикальным или, по крайней мере, радикально традиционным. Французы завершили завоевание Среднего Атласа в Марокко и с отличительной жестокостью подавили восстание под руководством коммунистов в Аннаме в 1930–1932 годах. [92] Британия сдерживала националистическую агитацию в Индии и на Ближнем Востоке с помощью разведывательного наблюдения и репрессий, а также вялотекущего проведения реформ. Более ударные методы требовались для борьбы с постоянными беспорядками на Северо-Западной границе, особенно в Вазиристане, которые британцы пытались ослабить с помощью программы строительства дорог, создания пограничных сил и расквартирования там тридцати батальонов. [93] Начальник штаба ВВС сэр Хью Тренчард горячо доказывал, что сочетание воздушной мощи и расширенных полицейских сил позволит сократить гарнизоны имперской армии. Но авиация являлась слишком неизбирательным оружием, чтобы использовать ее в городских районах, где происходила бóльшая часть межвоенных колониальных разборок. Вместо этого, чтобы подавить волнения до того, как они перерастут в восстание, колониальные чиновники полагались на ранние предупреждения разведки о надвигающихся беспорядках в сочетании с мобильностью сил безопасности и объявлением военного положения. [94]

Тем не менее в 1920-х годах великие державы пережили последние пароксизмы практически неограниченной имперской мощи, понеся при этом значительный политический ущерб и практические потери, когда их легитимность была оспорена не только туземными народами, но и внутри самих этих стран. Марокко и Великое сирийское восстание затащили Францию в свою собственную ловушку liberté[126], продемонстрировав притворство цивилизаторской миссии и разоблачив такие якобы убедительные методы ведения «малых» войн, как «масляные пятна» и «мирное проникновение», в качестве пиар-химеры для прикрытия того, что на самом деле являлось меню культурного непонимания, провалов разведки, социальной инженерии и политического вмешательства, которое пришлось спасать вооруженным принуждением. «Смута» обнажила колониальное подчинение Ирландии, сокрытое за фасадом монархической гармонии. Ирландия также обеспечила Британии наименее счастливый конец, в немалой степени из-за дискредитации, которую принесли Лондону репрессии против повстанцев, возглавляемые недисциплинированной военизированной полицией.

Британские штабные колледжи в 1920-1930-х годах переориентировались на «малые» войны отчасти потому, что едва успела закончиться Великая война, как британские военные объявили ее отклонением от нормы. Профессиональное предположение о том, что Британия никогда больше не отправит экспедиционные силы на континент, привело к возврату к имперскому мышлению, существовавшему до 1914 года, начиная с восстановления в полках батальонной системы, связывающей родину и колонии, существовавшей в XIX веке. [95] Главный штаб командования британских войск в Ирландии написал пространную оценку британских недостатков во время «Смуты», особенно в области разведки. Но хотя исторический вердикт гласит, что уроки противоповстанчества в Ирландии стали самым что ни на есть сопутствующим пунктом в учебной программе штабного колледжа, [96] на самом деле Ирландию не нужно было прочесывать в поисках особых уроков, потому что в сознании британских офицеров повстанческие движения определялись национальными особенностями людей, которые их разжигали и поддерживали. Ирландцы подпадали в уже сложившуюся категорию, известную по долгой имперской службе за пределами Европы, — в ориенталистское племя, чьи лидеры «набирались из низкого и вырождаемого типа», которые пользовались поддержкой местной полиции и почтовых служащих, а также равнодушием, а то и открытой поддержкой католической иерархии. В тени удара в спину военные пришли к выводу, что боевиков не останавливала перспектива каторги, «потому что каждый из них был уверен, что рано или поздно произойдет амнистия, его освободят, и в награду он наденет мученический венец». [97]

Великая война и годы, непосредственно предшествовавшие ей, стали поворотными в деле превращения и в умах, и на практике преступных племен в националистические движения прокоммунистического толка, имперских восстаний — в народную войну, а «малых» войн — в имперский полицейский контроль и противоповстанческие операции. Это также усилило растущий кризис в военно-гражданских отношениях. Для французских и британских имперских военных и солдат «малых» войн нелояльное население, преступные лидеры и медлительные, умиротворяющие колониальные администрации составляли троицу знакомых повстанческих вызовов имперским завоеваниям и управлению. Это усиливало чувство отчужденности среди солдат, которые считали, что важность империи