Противоповстанчество - Дуглас Порч

Конфликты, связанные с деколонизацией, поставили полицию на передний край борьбы с подрывной деятельностью, усилив ее военный характер и набор личного состава, и доведя ее вооружение до уровня пехоты. Она также получила расширенные полномочия по арестам, объявлению комендантского часа и установке блокпостов в «неспокойных» районах без обращения в вышестоящие инстанции. И это была еще самая благостная часть. Поселенцам, старостам и этническим группам было разрешено создавать свои собственные вспомогательные полицейские подразделения в качестве экономически эффективного средства усиления безопасности. Мокайтис признает, что эти специальные формирования иногда выходили из-под контроля, особенно в Кении (1952–1959 гг.), [17] но он игнорирует тот факт, что самоуправные, творящие самосуд, полицейские формирования стали необходимым условием поддержания порядка в колониях не в последнюю очередь потому, что, как и в Ирландии в 1920–1921 годах, они превратились в форму захвата заложников. Местная охрана из числа коренного населения сопровождала патрули и колонны, охраняла поселения, чтобы застраховаться от нападений, и могла быть привлечена к ответственности, если что-то пойдет не так. Видоизменяясь под такими названиями, как «внутренняя гвардия», «резервная полиция», «вспомогательные силы», «мобильные силы», «кенийские ковбои», «отделы уголовных расследований», «ударные силы», «специальные силы» или «туземная полиция», — все эти специально созданные контртеррористические правоохранительные формирования, находясь под минимальным контролем, занимались частной вендеттой и вообще устанавливали «правило страха» в поместьях, кампонгах или «новых деревнях». Малайская специальная полиция привлекла из числа палестинской полиции несколько «грубых типов и авантюристов», которые мало способствовали завоеванию «сердец и умов», и по сути создали свои собственные «псевдопартизанские» подразделения армейского образца, полицейские полевые формирования и отряды на бронеавтомобилях «Феррет» для патрулирования джунглей. Операции по блокированию поставок продовольствия, инициированные и проводимые под руководством полиции, больше способствовали отчуждению населения, чем сокращению логистики повстанцев. «Отряды похитителей… стали законом для самих себя» в Палестине и Кении, пишет историк британской имперской полиции Джорджина Синклер. «Псевдобандитские» группы, замаскированные под Мау-Мау, жестоко расправлялись с каждым, кто дружески относился к этому племени[131], а полицейский резерв Кении, в котором доминировали поселенцы, устраивал «серии убийств» против местных жителей и расстреливал подозреваемых только для того, чтобы получить вознаграждение в пять фунтов стерлингов, — практика, которая с трудом поддавалась контролю со стороны британскогоу командующего генерала Джорджа Эрскина. На Кипре (1955–1973 гг.), как и в других странах, полицейские и армейские операции переплетались до такой степени, что, как и во французском Алжире, эти две силы стали неотличимы друг от друга. [18]

Основной функцией имперской полиции был своевременный сбор разведывательной информации. Будучи «глазами и ушами» колониальных властей, полицейские отделы уголовных расследований вместе со специальными отделами должны были собирать, обобщать, оценивать и распространять разведывательные данные, влияющие на поддержание общественного порядка, а также защищать свои собственные организации от проникновения. Однако, несмотря на годы оккупации и блестящие подвиги британской разведки во время Второй мировой войны, они оказались плохо подготовлены для выполнения этих функций по целому ряду причин, начиная с того, что разведка считалась тупиковым — и даже опасным — направлением деятельности в колониальной полиции, требовавшим наличия «минимального образования», а затем прохождения шестимесячного курса обучения в Великобритании или Северной Ирландии, который, очевидно, могли позволить себе не все колонии. [19] Тот факт, что колониальные правоохранительные органы не проводили различий между политическим и преступным деянием и не могли определить, когда политическая деятельность переходит в угрозу безопасности, привел к тому, что надзор за многочисленными видами деятельности, начиная от проникновения в политические группы и цензуры прессы и заканчивая контрабандой и иммиграцией, был плохо определен. Полицейские силы по всей империи зависели от местных доходов, что делало их относительно небольшими и малооплачиваемыми, что вынуждало сотрудников полицейской разведки выполнять и другие обязанности, например, контролировать дорожное движение.

Лишь немногие британские полицейские владели языками коренного населения, и поэтому в вопросах отслеживания ситуации, при переводах документов и проведения допросов они полагались на местных новобранцев. Поэтому специальные отделы часто оставались в неведении относительно сил, вооружения или тактики повстанческих групптровок, тем более что местные младшие полицейские чины часто выдавали сплетни в кафе за достоверную разведывательную информацию или преувеличивали важность несущественных сведений, чтобы добиться расположения начальства и тем самым улучшить свои карьерные перспективы. Во время кризиса полицейская разведка обнаруживала, что ее кадры плохо подходят для выполнения поставленной задачи — после Второй мировой войны еврейские полицейские в Палестине, как и китайцы в Малайе, греки на Кипре, арабы в Адене, были в дефиците. потому что служба в британской разведке была непопулярным и потенциально смертельным карьерным выбором. Местные полицейские агенты и информаторы могли выжить, только предлагая информацию антиколониальным силам. Это также делало отделы уголовных расследований/специальные отделы уязвимыми для внезапных действий, проникновения агентуры повстанцев и дезинформации, что было одной из причин, почему армия зачастую отказывалась делиться сведениями с полицией.

Помощь гражданским властям также оказываласьа под угрозой из-за различий во взглядах. Если армия рассматривала повстанца как военного противника, которого нужно «добыть», то для полиции он был просто вором, вымогателем или убийцей более крупного масштаба, которого нужно выследить и, если возможно, арестовать. Спецотделы должны были готовить агентов на долгосрочную перспективу, чтобы выявлять тенденции, распутывать заговоры и строить дела, которые могли бы быть доказаны в суде, в то время как армии нужны были только «действенные (оперативно реализуемые) разведывательные данные» для уничтожения террористов и повстанцев. Координационные комитеты по разведке, взаимно назначаемые делегаты связи и координации, совместные оперативные штабы, курсы разведывательной подготовки и координации, организованные Скотланд-Ярдом и МИ-5, смогли разобраться с противоречивыми приоритетами, а также повысить ужасающий уровень анализа угроз лишь на довольно позднем этапе Чрезвычайной ситуации в Малайе, а еще меньше они смогли сделать в Кении, на Кипре и в Адене. [20] Прорыв в разведывательном обеспечении в Кении произошел не благодаря прогрессивным улучшениям в организации, а благодаря операции «Наковальня» — массовому задержанию и проверке представителей племени кикуйю в Найроби в апреле 1954 года. Задержания давали возможность вербовать информаторов и торговаться за освобождение в обмен на информацию. Однако массовые задержания, наряду с операциями по блокированию и прочесыванию, коллективными наказаниями или уничтожением имущества в качестве тактики сбора разведсведений при помощи «кувалды» гарантированно отталкивали население, какие бы информационные выгоды не достигались. [21] И всегда оставалось подозрение, что специальные отделы, подобно латиноамериканским полицейским «эскадронам смерти», слишком часто использовали собранную информацию для организации исчезновения подозреваемых, а не для того, чтобы поделиться ею с армией. [22]

Такое применение вооруженных подразделений сводило на нет всю концепцию использования минимальной силы как основополагающего принципа британского колониального управления. Книга