На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

Родина! Мы раньше как-то не ощущали и не представляли полностью великого значения этого слова. Все вокруг казалось обыкновенным, само собой разумеющимся. А вот пришла пора тяжелого лихолетья — и все преобразилось, все как бы по особому прояснилось в глазах, чувствах, рассудке. До боли в сердце стали близкими и родными поля, перелески, деревни, города, люди. Беда родной земли стала личной бедой каждого, и каждый почувствовал, что его личное горе — горе всей Отчизны. И Родина была для каждого вдвойне, втройне дороже…　

Школа до отказа набита населением и партизанами отряда имени Щорса. Петр Миронович Машеров открывает митинг. На стене зала, как бы образуя вязь тюремных переплетов, паучит свастика — немое напоминание о том, что совсем недавно здесь хозяйничали фашисты. Свастика как-то давила на меня, и когда пришла очередь мне выступать, я начал так:　

— Товарищи! Паучья свастика немецкого фашизма тюремной решеткой заковывает повсюду советских людей, готовя им средневековое рабство и неволю. Но на фронтах и здесь, в тылу немецкой армии, поднялись силы, которые начинают решительно уничтожать оккупантов…　

Зал притих, будто в нем никого и не было. Я волновался. Не каждый может выступать вот так, экспромтом, да еще перед такой огромной аудиторией. Но на меня так приветливо смотрели горячие глаза простых людей! Волнение постепенно унялось. Я рассказал о том, как активными действиями партизан и населения была освобождена большая территория.　

После митинга скамьи и топорной работы немецкие табуреты были сложены в угол. Освободилась прекрасная площадка для танцев. Не всегда увидишь такое, где с каждой парой плясала, кувыркаясь на плече, партизанская винтовка. Не хотелось уходить с танцев и всеобщего веселья, но пришлось: надо было устраиваться на ночлег.　

Петр Машеров предложил штабу разместиться в деревне Ровное Поле. Об этом просили и сами ровнопольские жители, обещая окружить партизан вниманием и заботой. Предложение Машерова приняли.　

Суховатый, вытянувшийся за последнее время, в потертой кожаной куртке, Петр Миронович Машеров казался еще выше. Я заметил, что он чем-то глубоко опечален. Рассказывая о ликвидации Клястицкого гарнизона, Машеров поведал мне, что в Россонах немцы расстреляли его мать, жену Петровского, мать, отца и двух сестер Езутова, а также много родственников других партизан. Во время последних боев в отряде имени Щорса погибло шесть человек: всеобщие любимцы братья Гигилевы, разведчик Борис Руба, пулеметчик Иван Малахов, командир отделения Григорий Синовец и боец Николай Волков.　

Произошло это на шоссе Клястицы — Полоцк. Группа шла в разведку. Узнав, что гарнизон целиком драпанул в Полоцк, шестерка отважных увлеклась преследованием врага в открытую по шоссе. Партизаны обстреливали хвост колонны. Гитлеровцы выслали засаду, и шестерка оказалась в ловушке. В неравном бою партизаны погибли как настоящие герои.　

Здесь же, в Клястицах, к нам прибыло пополнение. В числе новичков дочери председателя местного колхоза Максима Буланова — учительницы Татьяна и Надежда. Они и пригласили нас к своему отцу.　

«Беспартийный коммунист», как его звали односельчане, Максим Васильевич Буланов, встретил нас радушно. Он все время, с первых же дней войны, жил в Клястицах вместе с семьей, всячески помогая партизанам.　

Максим Буланов рассказал, что большую работу по подготовке перехода Юховичского и Клястицкого полицейских гарнизонов на сторону партизан проделал врач Борис Глазман. Случайно познакомившись с семьей Булановых, он стал часто заходить к ним. Вначале через переводчика разговаривал на чистейшем немецком языке. Глазман дал понять Буланову, что стремится связаться с партизанами. Опасаясь провокации, естественно, все Булановы отвечали на вопросы Глазмана отрицательно, и в отсутствие переводчика они не раз отпускали в адрес «любопытного немца» крепкие русские выражения. Ко всеобщему удивлению, Глазман вскоре также свободно заговорил по-русски. Когда ему поверили, тайн между ним и семьей Булановых уже не было. Татьяна и Надежда связали Глазмана с отрядом имени Щорса и с отрядом Сергея. Вскоре и произошла уже известная нам операция.　

Впоследствии врач Глазман, пожелав работать в нашей действующей армии, улетел за линию фронта.　

Мы долго сидели в этот вечер в хате Максима Васильевича Буланова, пользуясь таким любезным гостеприимством хозяина. Разговор затянулся. Уже не только мы одни были гостями этого замечательного человека. В хату запросто заходили щорсовцы да и знакомые хозяину партизаны других отрядов. Люди тянулись в этот небольшой домик, быть может, еще и потому, что все хорошо знали двух учительниц — дочерей Максима Буланова — Татьяну и Надежду. Группа учителей — ветераны-щорсовцы и дочери Буланова — устроилась в соседней комнате за маленький столиком, что-то оживленно обсуждая. Заглянул я и туда, прислушиваясь к их совсем не на партизанские темы беседе…　

Вдруг Петр Машеров вскочил:　

— Нина!　

В дверях комнаты стояла, утирая слезы, девушка. Она порывисто бросилась к Петру Мироновичу, прижалась к нему, уронив голову на грудь. Машеров всячески старался успокоить ее. Наконец, с трудом сдерживая рыдания, девушка проговорила:　

— Я ничего не знаю… Меня перевели в полоцкую тюрьму. Удалось бежать оттуда… А в Россонах мы сидели вместе в одной камере с вашей мамой…　

В комнате установилась напряженная тишина.　

А Нина с трудом продолжала:　

— Она, ваша мама, ну просто герой. Она и нам прибавила силы. «Держись!» — так говорила мне все время. А эти ироды проклятые над ней больше всех издевались. На допросах она держалась стойко, все выпытывали у нее, где вы, но она ничего не сказала. А в камере часто о вас вспоминала, улыбалась тогда… Так и светилось ее лицо: «Как хорошо, что мой Петр на верном пути…»　

Уже потом Машеров мне рассказал, что это была Нина Сергеевна Шалаева, тоже учительница, которую вместе с Таней Симоненко арестовали фашисты сразу же после ухода подпольной группы в лес.　

С великой радостью я познакомился с учителями — членами Россонской подпольной группы. Ведь именно о них писал тогда неизвестный мне автор найденного на марше дневника. Разговорился я в тот вечер также с Виктором Езутовым, партизаном маленького роста, лет восемнадцати — двадцати, о котором его «коллеги» в шутку говорили: «Виктор у нас все вниз растет». Рассказал я Езутову и о дневнике, спросил между прочим:　

— А где ваш тот «директор»?　

Виктор познакомил меня с симпатичным молодым человеком почти такого же роста, как и он сам.　

— Владимир Александрович, — представился тот.　

Так вот я и встретился с «таинственным» автором дневника…　

— Записи свои в тылу врага терять не полагается, — говорил я ему дружеским тоном. — Как бы беды потом не случилось…　

— Но ведь дневник попал в надежные руки, — отшучивался он. — Да