На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

«Жиры, жиры, жиры». Это единственное, о чем он постоянно просил.

Но на этот раз в его распоряжение предоставили достаточное количество жиров и разных продуктов. И мы вскоре несказанно обрадовались его неистощимой кулинарной фантазии. Он ухитрился изготовить восемнадцать блюд, подсовывая нам все новые и новые тарелки с искусно вырезанными розами из свеклы, узорами из яблок, капустных листов, причем все это было украшено и приправлено зеленью, клюквой, луком. На столе появлялись и исчезали мясные, мучные, картофельные, молочные изделия, острые и пресные, соленые и кислые, сладкие и кисло-сладкие, каша из гречки и ячменя и рыба заливная. Наумов щегольнул и неизвестным всем, оригинальным, лично им сотворенным блюдом: тушеный качан капусты был начинен между листьями фаршем из мяса, яиц, откуда-то добытого риса и еще чего-то.

Алексей Наумов

Борис Львович Айзенберг, уписывая сибирские пельмени, декламировал на манер повествования Мельникова-Печерского:

— Потом поданы были пироги с мясом, кулебяки с рыбой и с вязигой, поросенок с хреном, бараний бок с кашей, гуси жареные, суп с потрохами, уха налимья и уха стерляжья, кисели молочные и клюквенные.

Вася Муравьев развернул меха баяна, и после небольшого вступления группа, собравшаяся вокруг баяниста, подхватила:

Если завтра война, если завтра в поход,

Если черная сила нагрянет,

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет.

А когда пришли ровнопольские девушки, начались танцы. Разве можно было тут удержаться, чтобы не пуститься в быструю и веселую польку…

Вася Муравьев

Всеобщее радостное настроение омрачил неожиданный несчастный случай: у Николая Шуплецова в подсумке на боку разорвался капсюль гранаты вместе с патронами — ведь почти все партизаны были всегда в постоянной боевой готовности.

Оказавшийся тут же врач Воробьев из Освейской бригады ничего не мог сделать.

— Шок — предвестник конца, — печально заявил он. — Даже в стационарных условиях нет надежды спасти человека. Нужна срочная операция, ампутация кишечного тракта, переливание крови. Уже поздно.

Через полчаса Николай Шуплецов умер.

Так вот и было в то суровое время: никто из нас и не подозревал, где, когда застигнет его смерть… Это могло быть и в горячей схватке боя, и на марше, и даже в торжественную минуту…

После праздников мы решили провести ряд мероприятий по дальнейшему организационно-политическому укреплению отрядов. Мы и раньше во многом подражали армейским образцам, правда, применительно, к новым, партизанским условиям. Так была отменена выборность командиров, так мы укрепили единоначалие, ввели принятие присяги партизана.

Теперь мы официальными приказами по бригаде восстановили воинские звания. Командный состав обязывался носить знаки различия. Приказом требовалось выполнение уставов Красной Армии, в первую очередь устава караульной и внутренней службы.

Вскоре на петлицах разноцветных партизанских гимнастерок и кителей, френчей и тужурок появились из красного сатина, пластмассы и жестянок самодельные «треугольники» «кубики», «шпалы». Все подтянулись, почувствовав ответственность перед полученным званием и уважение к нему.

А на партийных собраниях в отрядах мы обсудили итоги работы в тылу врага, вопросы укрепления воинской дисциплины и выполнения ряда задач, поставленных Штабом партизанского движения.

4

С конца ноября мы заметили у немцев большое передвижение войск. Штаб фронта требовал самых подробных разведданных. А наши сведения пока были слишком общи и неконкретны. Для их уточнения необходимо было во что бы то ни стало достать языка.

Долгое время это сделать не удавалось: фашисты как огня боялись партизан и ночью почти не передвигались.

Но вот однажды из деревни Миловиды сообщили, что привезли пленного немца. Вместе с Борисом Львовичем Айзенбергом мы немедленно отправились туда, чтобы добыть интересующие нас сведения. Восемнадцатилетний безусый парнишка, обутый поверх кожаных сапог в здоровенные «чуни», сплетенные из соломы, не так уж много чего рассказал, но зато все время жаловался на расстройство желудка от неожиданного обилия партизанской пищи. Жирная баранина с кислым молоком пришлась не по нутру сынку владельца галантерейной фабрики.

В плен он попал следующим образом. Двое партизан, уроженцев местечка Дрисса, вызвались привезти оттуда немецкого часового. Командир разрешил, не очень надеясь на их обещание. А партизаны запрягли лошадь и, спрятав за пазуху пистолеты, поехали прямо в местечко. На железнодорожном переезде их остановил часовой и потребовал, чтобы хлопцы предъявили пропуск.

Они остановились, слезли с подводы, делая вид, что шарят по карманам.

— Айн момент. Сейчас, где-то этот аусвайс затерялся.

И в следующее мгновение вырванный у гитлеровца из рук карабин) полетел на подводу, в его раскрытый рот был заложен кляп, а затем накинули на голову мешок и завязали веревкой. На глазах у зазевавшихся прохожих телега развернулась и галопом умчалась прочь.

Так и привезли партизаны немца в мешке. У пленного нашли много фотографий со сценами из «быта» оккупантов: костер с жарящимися на вертеле курами, компания подвыпивших гитлеровцев, виселица с повешенной женщиной, а вокруг — фашисты, позирующие с видом победителей, сцена расстрела четырех полураздетых людей… А ведь этому пареньку было всего лишь восемнадцать лет…

На обратном пути мы допросили еще двух пленных в соседней бригаде. А затем Борис Львович Айзенберг попросил:

— Отпустили бы вы меня в отряд, Александр Васильевич, я хоть бы на боевые операции стал ходить.

— Вы же участвовали в операциях у Бениславской, на Свольне, — возражал я.

— В отрядах болтают: ученый в штабе сидит, прячется от противника, — настаивал Айзенберг.

Я усмехнулся: это он уже сам выдумал, для того чтобы разубедить меня. В действительности партизаны за короткое время успели по-настоящему полюбить Бориса Львовича и не только потому, что он, в совершенстве владея немецким языком, блестяще допрашивал пленных, расшифровывал документы, переводил письма.

Борис Львович Айзенберг был всесторонне одаренным человеком. Он мог часами увлекательно рассказывать о теннисном спорте, рыбной ловле на удочку, о комнатном рыбоводстве. В свободное время, ковыряя ножом какую-нибудь ольховую чурку, он вдруг показывал нам вырезанного им из той же чурки медвежонка с пчелиной колодой. Борис Львович умело зарисовывал отдельных партизан, схватив самые характерные черты. Наш переводчик увлекался танцами, скульптурной лепкой, фотоделом, очень хорошо знал отечественную и иностранную литературу. Обладая хорошей памятью, Айзенберг мог «цитировать» наизусть не только стихи и поэмы, но и отрывки прозы. Он был нашей своеобразной библиотекой, дающей нам возможность вновь послушать Горького, Лермонтова, Шолохова, Толстого, Козьму Пруткова, Чехова, Салтыкова-Щедрина и Николая Островского. Как-то за три вечера Борис Львович даже продекламировал полностью «Евгения Онегина» А. С. Пушкина.

Своей простотой, непосредственностью, общительностью,