На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

И все же после этой операции железная дорога не работала пять суток.　

Фашисты никак не могли примириться с потерей такой большой территории. И они начали медленно огрызаться, прощупывая силы партизанские со всех сторон. В течение месяца происходили бои и стычки на том или ином участке рубежей партизанского края, но каких-либо ощутимых успехов каратели не добились. Освобожденная территория утвердилась на долгие времена.　

6 и 7 ноября гитлеровцы на помощь карателям выслали авиацию, подвергнув бомбежке многие населенные пункты, в том числе Юховичи и Клястицы.　

…Накануне октябрьского праздника в штаб неожиданно прискакал связной и передал донесение.　

«Товарищ комбриг! Немцы бомбят Юховичи. Примите меры в случае нападения на Ровное Поле», — докладывал командир отряда имени Котовского Петр Ольшанников.　

Пришлось по тревоге выводить партизан и население в лес. Там приготовили к стрельбе по самолетам пулеметы, чтобы встретить «гостей» дружным огнем.　

Мы ожидали вражеского нападения, так как еще несколько дней назад Петр Ольшанников привез документы, найденные в двух разбитых партизанами автобусах под Себежем. Среди них была карта-километровка, на которой красными флажками были отмечены многие деревни, где дислоцировались партизанские отряды. Ровное Поле, Моторино и Миловиды, где находились штабы нашей, Дриссенской и Освейской бригад, были обведены красным кружком. Значит, каратели успели разведать, где мы базируемся.　

Петр Ольшанников

Вскоре над Ровным Полем повисли на приличной высоте два стервятника. Они сделали разворот, другой, но, встреченные дружным огнем, повернули на Клястицы.　

У нас на этот раз все обошлось благополучно. Население спокойно вернулось в деревню, возвратились и партизаны. Через час после налета вижу: по улице, еле переставляя ноги, ковыляют четверо партизан из отделения Веселова. Похоже, что они где-то успели выпить.　

Их быстро окружила толпа, и под всеобщий хохот Анатолий Шаров пытается рассказывать:　

— Понимаете… Идем, видим дымок, присели, смотрим… Человек, значит, у котла колдует. «Филимон, — спрашиваем у Павкина, — ты самый длинный, что видишь?» «Разбомбили», — отвечает Павкин. А человек увидел нас и — бежать. Подходим — двенадцать бутылок и еще капает… Ну, мы и допробовали…　

— Аппарат уничтожили? — спрашиваю у Пав　

кина.　

А он улыбается до ушей, сопит носом, что-то порывается сказать, стараясь стоять по стойке «смирно», но это ему явно не удается.　

— А как же, — отвечает один из бойцов за Павкина. — Мы ж порядок знаем…

— Твои люди? — спрашиваю у подошедшего Дмитрия Веселова.

— Мои.

— Изъять оружие! В баню, пока не протрезвятся! — последовало приказание.

Веселов подошел к Павкину.

— Ну, Филимон, сдавай оружие!

Павкин был в два раза выше Веселова. Руки у него — словно две лопаты. В прошлом году в рукопашной схватке Филимон Павкин убил двух немцев. А сейчас, чувствуя свою вину, стоял перед маленьким командиром отделения растерянный, оробевший.

— Ладно, — пролепетал Павкин, — смотри только не подмени автомат, он у меня по плечу пристрелян. Пошли в баню!

Баня… Она у нас имела двойное назначение.

Каждую субботу мы с удовольствием парились березовыми вениками.

Деревенскую баню мы также совершенно неожиданно использовали по-новому: она заменяла отсутствующую гауптвахту. Нарушители дисциплины отбывали в бане срок наказания. Поэтому выражение «в бане» звучало у нас несколько двусмысленно и часто употреблялось именно в последнем значении.

Владимир Дорменев рассказал однажды такой комичный случай. Прибыл связной от командира одного из отрядов и спросил, где комбриг.

— В бане, — ответил Дорменев.

— Как… в… бане? — недоумевая, тревожно проговорил связной.

— Очень просто. Моется, парится, хлещется веником, водой поливается, — разъяснял начальник штаба.

— А-а, — догадался партизан, — а я думал, уж не нарушил ли он дисциплину…

Единичный, но довольно неприятный случай с бойцами из отделения Веселова всех нас очень встревожил. Ведь мы потратили немало сил, чтобы изжить это зло в районах дислокации отрядов. Мы требовали немедленного уничтожения самогонных аппаратов, если таковые обнаружатся. После этого случая мы решили специально прочесать небольшой группой окружающие леса.

Не знаю, правильно ли мы поступили или нет, но после этого у нас не было ни одного такого случая.

Налет вражеской авиации не обошелся, однако, без беды. Об этом мне рассказал Алексей Штрахов, комиссар Калининского партизанского корпуса, который действовал сейчас по соседству, севернее нас. Я выехал в район дислокации корпуса, чтобы принять участие в похоронах полковника Романова, погибшего в Юховичах при бомбежке. Но на похороны не успел. Услыхал только прощальный салют, подъезжая к деревне. А здесь услышал еще одно тяжелое известие: тремя днями раньше погиб командир корпуса Разумов.

Алексей Штрахов сообщил мне, что по указанию штаба фронта корпус расформирован, бригады будут действовать самостоятельно, а он по вызову на днях улетает в Москву.

И надо же случиться так, что как раз в это время в хату, где сидели мы со Штраховым, зашла группа партизан Россонской бригады. Партизаны возвращались с задания. Они рассказали, что погиб секретарь райкома Варфоломей Яковлевич Лапенко. Самолет с командирами и комиссарами бригад, вылетевшими в тыл врага, в густом тумане задел телефонный столб и разбился. Двое, в том числе и Лапенко, погибли, а остальные ранены. Трудно было представить, что вот близкого тебе человека уже нет в живых. Варфоломей Лапенко стоял перед глазами живой, улыбающийся, всегда остроумный. Много сделал он до войны в районе. И в годину тяжких испытаний он был там, где и должен был быть. Трудолюбивому, прирожденному хлеборобу пришлось заниматься непривычным делом — руководством партизанской борьбой. На партийном посту он и погиб, так и не дожив до светлого дня освобождения родной земли от захватчиков…

Торжественно мы отметили двадцать пятую годовщину Октября. В Ровном Поле состоялся военный парад и краткий митинг. С особым вниманием выслушали партизаны поздравительную радиограмму из Москвы командующего партизанским движением и начальника штаба. Поздравление из Москвы придавало всем новые силы, новые надежды. Все верили в близость нашей окончательной победы.

Во время митинга вдоль праздничных столов хозяйской походкой прогуливался Алексей Иванович Наумов, наш повар. И сейчас он был одет, как и в мирное время, в полной поварской форме. Наумов три года учился в кулинарной школе, работал до войны в ресторане. Но здесь, на войне, эта работа была ему не «по вкусу». Часто любил он удрать с нее на какую-нибудь диверсионную операцию. Лишь только в праздничные дни или в те дни, когда к нам приезжали в гости и соседи, — не допустить Наумова к кухне значило бы нанести ему смертельную обиду. Да и как можно было обойтись тогда без него? Алексей Иванович был непревзойденным мастером своего дела.

В последнее время он поговаривал:

— Дайте мне жиры, и я вам из подошвы