Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё

в народных преданиях. В нашем корпусе документов это верование всплывает сплошь и рядом, когда речь заходит о духе, которого, в частности, упоминает свидетельство могильщика Ханса Бюргеля: осматривая трупы, он утверждал, что разложение не тронуло те из них, в которых засел «сильный дух». Клирики превратно истолковали понятие «дух» или «сила», назвав это дьяволом, причем, похоже, намеренно подобрали удобное словечко, которое не столько объясняет суть верований, сколько маскирует их существо, чем и поощряет толкование духа как дьявольской или демонической силы.

Призрак в стереоскопе. Автор неизвестен, 1856.

The Metropolitan Museum of Art

Давайте обобщим рассмотренные факты. Активность мертвецов прекращалась только после полного и окончательного уничтожения их тел. Участь восстать из могилы и вернуться в мир была предначертана прежде всего изгоям общества (во всяком случае, на первых порах); родившимся, как передавали, в определенный (роковой) день и час или при определенных обстоятельствах; тем, у кого на теле имелась особая метка; кто в силу профессии вступал в контакт с силами природы и смертью — а следовательно, мог обладать сверхъестественными знанием и способностями, а эти последние, можно сказать, без пяти минут чародеи и ясновидцы. Эти их особенности с очевидностью проявлялись после их смерти, странной, непременно выходившей за рамки нормальности. Среди ревенантов и вампиров далеко не малую часть составляли оборотни, особенно в Центральной Европе, а везде и повсюду — люди, которые могли являться спящим в виде ночных кошмаров. Именно благодаря всей этой экстравагантной публике мы теперь знаем, какая сила вдыхает жизнь в вампиров.

И оборотни, и чародеи с ясновидцами, и ночные кошмары обладают общим свойством: они умеют создавать себе двойника — иными словами, в состоянии сна или транса посылать свою копию (свое второе «я»), Ка, как называли это древние египтяне, причем двойник с такой же легкостью мог воплотиться в животное, как и в человека[269]. Здесь к месту вспомнить перевоплощения графа Дракулы: он умел превращаться и в волка, и в летучую мышь. В строгом смысле это нельзя назвать метаморфозой, поскольку при этом собственно его тело покоится в тайном месте (как и тела других ревенантов), а в облике волка или летучей мыши предстает его двойник. Это второе «я» будет существовать до тех пор, пока настоящее тело не рассыплется в прах. Двойник — фигура трехмерная, обладающая осязаемой плотностью и сохраняющая форму — это не эфемерное создание и не мираж, а точная копия физического тела. Вспомним хотя бы творческие мучения писателей, когда они силятся объяснить, какими путями вампир или восставший мертвец выходит из своей могилы. У одних могила сама собой отверзается и захлопывается, выпуская-впуская своего «постояльца»; у других обнаруживается еле заметное отверстие в склепе, совсем крошечное, но его достаточно, чтобы вампир просочился внутрь или наружу. Эдгар Морен первым разглядел этого двойника в поверьях о вампирах: «Разложение всегда внушало и внушает ужас, ибо это время, когда тело и его двойник все еще неразделимы, когда ничто еще не закончилось, когда над всем этим тихим ужасом реет угроза вампиризма»[270]. Если обратиться к свидетельствам XII–XIII вв., то картина будет совсем иная: восставшие мертвецы юркали под землю, не оставляя никакого видимого следа, а когда могилу раскапывали, на теле покойника обнаруживались следы, которые неопровержимо доказывали, что именно от этого господина отбивались живые, когда он на них нападал[271]. Уверовать в двойника вполне разумно, если вспомнить, что, по утверждению румынских поверий, стригой имел две души, что славяне толковали о двоедушниках, что стафия, как нам известно, по происхождению была замурованной в стену тенью живого человека. Точно так же двойник просматривается в народных преданиях, повествующих, что некий персонаж запрятал свою душу в каком-либо укромном или недосягаемом месте и его невозможно убить, пока не найдешь эту самую душу.

Саул и Аэндорская волшебница. Гравюра Уильяма Шарпа по картине Бенджамина Уэста, 1788.

Rijksmuseum

В некоторых историях внимания заслуживает еще одна деталь: когда вампир или ревенант выходит из могилы, чтобы тревожить живых, он считает своим долгом оставить на ней свои погребальные покровы — спрашивается, зачем? Погребальные покровы, или саван, можно интерпретировать как знак нового, обретенного после смерти положения умершего, с этим хорошо вяжется еще одно общеизвестное поверье в утрату тени, которая является одной из его душ. Саван выступает символом тела, которое остается на могиле, когда двойник покидает ее. Двойник не берет с собой савана из тех соображений, что это помешает людям применить к нему казнь, предназначавшуюся обычным ревенантам, — а именно путем уничтожения тела, из-за чего двойник ревенанта терял опору. Завладение саваном, который символически обозначает тело, не даст двойнику воссоединиться с ним, что и влечет за собой смерть вампира.

В подтверждение этой гипотезы мы можем обратиться к весьма распространенному в народных поверьях мотиву: когда второе «я» (двойник), или душа, человека отправляется в путешествие, а безжизненное тело остается лежать на месте, чрезвычайно важно, чтобы никто ни в коем случае его не сдвинул с места или не перевернул, иначе душа не сможет вернуться в тело тем же путем, каким его покинула, и тогда человек умрет. Свидетельства тому мы находим в собранных Верой Мейер-Матейс материалах[272]. И это же вызвало ярость ревенанта, когда он не досчитался своего савана и лихорадочно пытался вернуть его, а также упростило задачу уничтожить его — как в истории с призраками в городке Эгваншиц, которую позаимствовал для «Кармиллы» Шеридан Ле Фаню, или в балладе Гёте, где скелет, карабкающийся на башню за своим саваном, с наступлением зари рассыпается. Без савана ревенант не может прошмыгнуть назад к себе в могилу и потому уязвим для пагубного солнечного света, как и для оружия, которым живые замышляют уничтожить его.

Однако двойнику, чтобы действовать, требуется какая-нибудь мотивировка, что подводит нас к таким понятиям, как месть, недовольство и зловредность натуры, — они-то и провоцируют покойника наводить ужас на округу своими бесчинствами. В противоположность ревенантам Средневековья, вампиры не то что не соблюдают, а нахально попирают общественные порядки и нормы морали. Конечно, есть и добрые ревенанты, однако они малочисленны и являются главным образом в сновидениях. Куда как многочисленней те, у кого для посмертной жизни есть лишь одна причина: навредить как можно большему числу живых. Недовольные своей участью по тем или иным причинам, они жаждут лишить живых счастья и благополучия и потому нападают на все, что обеспечивает живым средства существования — например,