«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Святой Дух. (К сведению будет сказано: членами Кабаре Вольтер в Цюрихе были по большей части немцы, слишком сильно любящие Францию для того, чтобы пойти на неё с оружием, а также остальные, в том числе и евреи из Восточной Европы, которые бежали подальше от всех существующих униформ. Кроме того, стоит напомнить, что в те времена Швейцария была землёй обетованной для шпионов и эстетов, пацифистов и циммервальдовцев[236]. Боло[237], Дада, Ромен Роллан, Ленин – легендарный гоголь-моголь, в котором молниеносно смешивались всевозможные языки, эдакая кокарда из эдельвейса на красном колпаке[238], свёрнутом на манер жандармской шляпы и украшающем головы всех этих приспособленцев.) «Дада! Дада!» – скандировали новопосвящённые в Цюрихе, ведя за собой своё взбалмошное племя на Париж и страстно мечтая о собственной войне. «У Искусства нет Отечества!» А Кравана тем временем и след простыл.

Однако же военная история Артюра Кравана не закончилась изобретением дадаизма, вовсе нет: тогда его настоящие дезертирские злоключения лишь начинались, и над его головой стремительно сгущались тучи.

Со вступлением Америки в войну наш поэт, который очень уж не хотел, чтобы ему расквасили физиономию, так боялся попасть в эту сумятицу, что бежал не долго думая в Канаду, поскольку то была ближайшая страна, до которой ему удалось добраться за одну ночь. И лишь перейдя границу Артюр Краван вдруг осознал, что сам добровольно забрался в логово к зверю: Канада была английским доминионом и участвовала в войне, а Артюр Краван хоть и уклонялся от военной службы по этическим соображениям, но был всё же гражданином Англии, англичанином, который отказывался иметь что-либо общее с этой империалистической войной, будь ей неладно!.. Quos vult perdere Jupiter, dementat prius[239].

Безрассудный чудак Краван укрылся на какой-то ферме и тихо отсиживался там, не зная, что делать и куда податься. Понятия не имею, как этот здоровяк додумался переодеться в женскую одежду – возможно, он вспомнил ту пору, когда ночами напролёт просаживал средства Джека Джонсона в Берлине и в Париже и видел, как знакомые гомосексуалисты танцевали в обнимку в ночных заведениях Курфюрстендама и в Петит Шомьер на Монмартре. Такие вещи приходят в голову, когда сидишь в одиночестве, пережёвывая своё прошлое и насвистывая какую-нибудь популярную мелодию.

Я не знаю, как ему удалось раздобыть женскую одежду на той богом забытой ферме: Канадцы – народ не слишком смекалистый, и возможно, что фермеры не усмотрели ничего дурного в затее этого исполина и шутника, который умел нравиться окружающим и который наверняка помогал им по хозяйству днём, а по вечерам балагурил и веселил их. Развлечений в деревне немного, зимы в Канаде долгие, и иностранца, оказавшегося там проездом, который рассказывает байки и шутит, точно коробейник в межсезонье, принимают с распростёртыми объятьями. Не секрет, что на многих таких фермах подпольно перегоняли алкоголь, и Краван мог в обмен на некоторую сумму получить нужные ему сведения от гангстеров-самогонщиков или от наведывавшихся к ним контрабандистов. Возможно, его направили к каким-то людям в Нью-Йорке. А скорее всего, Артюр просто-напросто соблазнил дочку приютившего его фермера или какую-нибудь служанку, поскольку жеребцом он был ещё тем: отменным вруном и подхалимом.

Не знаю, как ему удалось, не вызывая подозрений, уговорить кого-то отвезти его в Монреаль, доехать до Квебека так, чтобы его не поймали по дороге, попасть на борт корабля и оказаться в итоге на берегу Ньюфаундленда – всё ещё в женской одежде. Мне известно лишь, что приехал он туда без гроша и что он тут же (едва успев скинуть девичье платье в кустах!) принялся искать работу, что доказывает, что этот побег с переодеваньем стоил ему недёшево: как-никак, из Нью-Йорка Артюр уехал с полными карманами денег, пройдясь по всем друзьям и знакомым и прихватив с собой драгоценности своей молодой американочки. Я догадываюсь, что он достал себе поддельные документы, потому что тотчас же устроился работать матросом в Бонависте на борту датской рыболовной лодки, которая в скором времени снялась с якоря и поплыла за треской «на банку[240]». Там-то Артюр и нахлебался горя по-настоящему, ох уж этот Краван!

Ловля трески была самым паршивым периодом в жизни Артюра Кравана. Работёнка у матроса и так нелёгкая, а у матроса с Ньюфаундленда и подавно. Кравану пришлось изрядно попотеть. Первый раз в жизни племянник Оскара Уайльда засучил рукава, а ведь своими руками поэт-боксёр дорожил ещё больше, чем физиономией. Я помню то письмо, которое он отправил с Ньюфаундленда своей парижской супруге и в котором с горечью и отвращением обрисовывал тамошнее житьё, в отчаянии умоляя её сделать невозможное, заложить все ценности и прислать ему с обратной почтой денежный перевод. Учитывая тон и утрированные описания в послании, скорее напоминающем эмоциональный шантаж, написанном в состоянии хандры и при тех чудовищных условиях, я готов признать, что жизнь «на банке» была несладкой и что Краван, должно быть, вконец измучился! Бургундка отправила ему перевод «на адрес консульства Дании», как и просил Артюр в письме, подписанном вымышленным именем. Но перевод этот так никогда до него и не дошёл и вернулся в Париж через Копенгаген с пометкой: «Получатель произвёл посадку на борт мексиканской шхуны “Сантиссима Мадре де Дио”». Не могу сказать, под каким вымышленным именем Краван жил на Ньюфаундленде, ведь и в Мексике он менял подписи до тех пор, пока не набрался смелости и не начал отправлять своей парижской супруге письма от собственного имени. Он боялся экстрадиции. Он считал, что мировую войну развязали лично против него. Ох уж этот Краван!..

Сначала из Мексики пришло одно письмо, следом ещё одно. Затем наступил период длительного молчания. А несколько месяцев спустя пришли сразу три связки писем. Краван разъезжал по югу страны и искал серебряные рудники. Потом – снова затишье, продлившееся несколько месяцев, и, наконец, последнее письмо из Мехико. Он рассказывал, что открыл в городе Академию бокса, что добился успеха, часто выступал и достиг вершин славы, «племянник Оскара Уайльда», «поэт и боксёр», «самый коротковолосый поэт на свете», и т. д. и т. п. – всё та же мишура, что и в Париже, в Барселоне, в Нью-Йорке. Дела его шли как нельзя лучше, и он торжествующе выспрашивал, что́ о его победах говорят в Париже. А после – тишина. Прошло пять или шесть месяцев, как вдруг по Монпарнасу разошёлся стихийный, непонятно откуда взявшийся слух о том, что Артюра Кравана убили ударом ножа в сердце на какой-то танцевальной площадке…

Вот так кино!

Сделать всё-всё, всё возможное, чтобы спасти свою шкуру